Горничная, очевидно, еще не успела прибраться: постель не застлана, костюм танцовщицы валяется на стуле, несколько платьев — на другом (утром Анастасия никак не могла выбрать, что надеть, просто глаза разбегались от обилия нарядов).
Кристофер захлопнул дверь и осмотрел комнату, задержавшись взглядом на золотистой юбке, и вопросительно уставился на девушку.
— Я надевала ее вчера вечером на маскарад Виктории, — пояснила та.
— Неужели? Весьма… кстати. Тон оказался слишком сухим для ее расстроенных нервов, и девушка не выдержала:
— Ты так считаешь? Наилучший способ скрыть правду — выставить ее напоказ, все равно никто не поверит.
Но дураков не сеют, не жнут, сами родятся.
— Верно, и за последнее время я и сам весьма наловчился… — весело хмыкнул Кристофер.
— Дурачить людей?
— Нет.
И этим единственным словом будто снял с нее мучительное напряжение, оставив лишь волнение, от которого замирало сердце. И она не собиралась допытываться, когда и где он свалял дурака. Она и сама могла назвать несколько подходящих случаев, но стоит ли это делать? Вместо этого она тихо напомнила:
— Не объяснишь, почему ты здесь?
— Хочешь сказать, что не ожидала меня, после того как попала в общество людей, среди которых я вращаюсь?
Девушка залилась краской.
Верно поняв причину ее смущения, он продолжал:
— Я услышал сплетни о племяннице рыцаря, именующей себя Анастасией Стефановой, и решил узнать, в чем дело. Представь мое изумление…
Она ожидала не только изумления, но и ярости. Почему он так невозмутим? Именно это беспокоило ее всего больше.
Что кроется под этим, казалось, непробиваемым хладнокровием?
Поэтому она подчеркнуто язвительно осведомилась:
— Почему ты не сердишься?
— Ас чего ты вообразила, что не сержусь?
— Значит, ты хорошо умеешь скрывать свои чувства, гаджо. Прекрасно, начнем сначала. Что тебя не устраивает в моем поведении? Я сделала что-то не так? Притворилась леди, хотя, по-твоему, не имею на это прав?
— Просто хотелось бы знать, почему ты выступила под чужой личиной.
— Это не моя идея, Кристоф.
Я была достаточно оскорблена и рассержена, чтобы уйти своей дорогой и никогда больше тебя не видеть. Но бабушка…
— Твоя бабушка? Я видел могилу, Анастасия. Вы ее там похоронили?
— Да.
— Мне очень жаль.
— Не стоит, Кристоф. Ее время на этой земле кончилось, пора было уходить, и она радовалась тому, что упокоится на этой прелестной полянке, которая раскинулась неподалеку от дороги — символа цыганского существования. Моя скорбь уже унялась.
