Подкидыш для хулигана

Восхитительная темно-синяя шелковая блуза с романтичным бантом на шее, жуткие джинсы, которые больше мужикам-грузчикам подходят, а на ногах Мартенсы.

— И я согласна следовать вашим указаниям. Будем с Лешей цирковыми обезьянками, можем на камеру сплясать и Минуту славы устроить. Но Марьяна не будет в фокусе, – решительно заявила я. — Вы можете снять, как она играет, что угодно, но говорить она не станет. Тем более, говорить гадости про Алену.

— Здесь решает Герман Андреевич, – отмахнулась от меня режиссер. — Идите, повторите речь.

— Полегче, солнышко, – Леша кивнул ей, взял меня за руку, и утащил к Марьяне.

Нам пришлось в собственном доме прятаться. Запираться. Съемочная команда… хмм, саранча какая-то, а не творческая интеллигенция! Натоптали, устроили шумиху, дверь поцарапали, когда заносили осветительные приборы.

— Лица не трогайте, не портите грим, – крикнула режиссер.

— Почему ты не хочешь, чтобы Марьяша нам помогла? – шепнул Леша. — Ее бы не попросили проклинать Алену на камеру. Она бы просто сказала, что любит нас, и хочет жить с нами.

А родную мать не знает.

— Контекст, Горин. Дело в контексте. Мы даем ответ Алене, вытаскиваем на свет ее грязное белье, обвиняем во вранье. Если Марьяна будет в этом участвовать, это будет… это мерзко, – покачала я головой.

Не хочу, чтобы малышка выросла, и увидела, как мы заставили ее судить родную мать. Да и… ну мало ли, вдруг Алена с годами по-настоящему пожалеет, что бросила дочь? Вдруг захочет наладить с ней отношения, и Марьяна простит.

Будут общаться, и каково Марьяше будет?

Нет уж. Говорить будем мы. Марьяну в эту грязь втягивать нельзя. Она, повзрослев, не будет рада этому.

Я бы не была, если бы мой папа устроил такое.

— Может, ты и права.

— Я права, Леш. Конечно, это было бы эффектно: Марьяна у тебя на коленях, говорит, как нас любит, что хочет только с нами жить. Что приходила злая тетя, которая грозится ее забрать. Что Марьяна не хочет, чтобы ее забирали. Но думающие люди увидят в этом всем использование ребенка.

Марьяша умная, но она мало что понимает пока, мы не должны так с ней поступать, – прошептала я, чтобы Марьяна не услышала. — Все это такая грязь. И этот наш ответ, – я потрясла бумажкой, которую успела прочитать. — Малышка подрастет, и увидит. Ее это… Боже, ее это раздавит!

Глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слезы.

Взглянула на Марьяну. Сидит, натанцевалась уже. На низком столике прописи, которые я ей купила. Писать она умеет, но кривовато, ручку тяжело держать.