Но, опять-таки, Медичи не давал слезть со своего члена.
— Я не приемлю отказов, — немного сильнее сжал волосы, а мне взвыть захотелось. Это уже было больно.
Вот после этих слов я могла взорваться и наговорить ему множество грубых слов. Не приемлет отказа? А мне что с этого? Я готова отказывать Медичи хоть всю жизнь. И пусть злится сколько угодно.
Я уже разомкнула губы, готовясь выпалить первую едкую фразу, но вовремя сдержала себя. Вспомнила, что мне полагалось быть послушной девочкой и так просто рушить собственную игру не было смысла.
Давай, Ромола, держись. Ты сможешь.
— О какой женитьбе ты говоришь? — я попыталась смягчить голос. Ничерта не получилось. Я даже руки от его торса не убрала. Но, зато, так явно больше не вырывалась. Затаилась. Хоть все еще чувствовала в груди саднящее негодование. — Мы только сегодня начали наши отношения. Да и мне лишь восемнадцать.
— Мне плевать на это. Все равно у тебя кроме меня больше никого не будет.
Винченсо набросился своими губами на мои.
Показывая, что властен надо мной, атаковал мой рот жестким, грубым поцелуем из-за которого губы мгновенно начало жечь и дыхание сбилось, становясь таким же неровным, как и биение сердца. Молниеносно дикие мурашки побежали по телу неистовыми волнами и остро покалывая кожу, начали собираться внизу живота. Из-за этого все тело заныло и стало невыносимо душно. Очень сильно захотелось поерзать. Сильнее ощутить мощь члена Винченсо в себе, который сейчас буквально жег меня изнутри.
Ну и какого это происходило? Внутренне я продолжала сердиться, но вместе с этим, моя защита постепенно начинала давать трещину. Медленно. Очень постепенно мое упрямство, оказавшись слишком слабым перед буйным напором Винченсо, отступало. Все же Медичи целовал так, что душу выворачивало наизнанку и поджигало несколькими тысячами огней.
Мне стало страшно. Пугало то, насколько безвольной я становилась в его руках. Будто теряла себя. Вроде только что злилась, а теперь опять пылала от первых, тягучих волн возбуждения.
При этом, в Винченсо не было никакой мягкости или бережности. Сплошное безумие и тонна сумасшествия. Поджигал собой и сжирал заживо чувства, душу, тело. Был грубым, а мне нравилось. Стонать хотелось от ощущения его мощи и силы. От того, как держал в руках и с каким звериным упоением целовал.
Боже, я ненормальная…
— Винченсо, прекрати, — хотела предать своему голосу твердость, но, произнося эти слова, сорвалась на стон.
