Зарянскій еще долго вскрикивалъ, грозилъ, бормоталъ, говоря о какой-то своей роковой любви, его покрыли шинелью, и онъ уснулъ. Лида сидѣла близко къ костру и, подперевъ ладонями лицо, блестящими, пляшущими, румяно-карими отъ огня глазами, глядѣла на вырывавшіяся искры. Погодя Мартынъ всталъ, разминая ноги, и, взойдя по черному муравчатому скату, подошелъ къ краю обрыва. Сразу подъ ногами была широкая темная бездна, а за ней — какъ будто близкое, какъ будто приподнятое, море съ цареградской стезей посрединѣ, лунной стезей, суживающейся къ горизонту.
Слѣва, во мракѣ, въ таинственной глубинѣ, дрожащими алмазными огнями играла Ялта. Когда же Мартынъ оборачивался, то видѣлъ поодаль огненное безпокойное гнѣздо костра, силуэты людей вокругъ, чью-то руку, бросавшую сукъ. Стрекотали кузнечики, по временамъ несло сладкой хвойной гарью, — и надъ черной Яйлой, надъ шелковымъ моремъ, огромное, всепоглощающее, сизое отъ звѣздъ небо было головокружительно, и Мартынъ вдругъ опять ощутилъ то, что уже ощущалъ не разъ въ дѣтствѣ — невыносимый подъемъ всѣхъ чувствъ, что-то очаровательное и требовательное, присутствіе такого, для чего только и стоитъ жить.
Эта искристая стезя въ морѣ такъ же заманивала, какъ нѣкогда тропинка въ написанномъ лѣсу, — а собранные въ кучу огни Ялты среди широкой черноты невѣдомаго состава и свойства напоминали опять же кое-что, видѣнное въ дѣтствѣ: девятилѣтній Мартынъ, въ одной рубашкѣ, съ похолодѣвшими пятками, стоялъ на колѣнкахъ у вагоннаго окна; южный экспрессъ шелъ по Франціи.
Софья Дмитріевна, уложивъ сына, сидѣла съ мужемъ въ вагонѣ-ресторанѣ, горничная мертвымъ сномъ спала на верхней койкѣ; въ узкомъ отдѣленіи было темно, только просвѣчивалъ синій задвижной колпакъ лампы; качалась его кисть, потрескивало въ стѣнкахъ. Выйдя изъ подъ простыни, добравшись по одѣялу до окна, наполовину срѣзаннаго концомъ верхней койки, и поднявъ кожаную сторку, — для чего пришлось отстегнуть ее съ кнопки, а тогда она гладко поѣхала вверхъ, — Мартынъ зябъ, ощущалъ ломоту въ колѣнкахъ, но не могъ оторваться отъ окна, за которымъ косогорами бѣжала ночь.
И тогда-то онъ вдругъ увидѣлъ то, что теперь вспомнилъ на Яйлѣ, — горсть огней вдалекѣ, въ подолѣ мрака, между двухъ черныхъ холмовъ: огни то скрывались, то показывались опять, и потомъ заиграли совсѣмъ въ другой сторонѣ, и вдругъ исчезли, словно ихъ кто-то накрылъ чернымъ платкомъ. Вскорѣ поѣздъ затормозилъ и остановился во мракѣ.
