И Муну онъ сталъ предпочитать другого профессора, — Стивенса, благообразнаго старика, который преподавалъ Россію честно, тяжело, обстоятельно, а говорилъ по-русски съ задыхающимся лаемъ, часто вставляя сербскія и польскія слова. Все же не такъ скоро Мартыну удалось окончательно отряхнуть Арчибальда Муна. Порою онъ невольно любовался мастерствомъ его лекцій, но тотчасъ же, почти воочію, видѣлъ, какъ Мунъ уноситъ къ себѣ саркофагъ съ муміей Россіи. Въ концѣ концовъ Мартынъ отъ него совсѣмъ отдѣлался, взявъ кое-что, но претворивъ это въ собственность, и уже въ полной чистотѣ зазвучали русскія музы.
А Муна иногда видѣли на улицѣ въ сопровожденіи прекраснаго пухляваго юноши, съ зачесанными назадъ блѣдными, пышными волосами, который игралъ женщинъ въ шекспировскихъ спектакляхъ, при чемъ Мунъ сидѣлъ въ первомъ ряду, весь разомлѣвшій, а потомъ шикалъ съ другими на Дарвина, который, откинувшись въ креслѣ, притворялся, что не въ силахъ сдержать восторгъ, и неумѣстно разражался канонадой рукоплесканій.
Но и съ Дарвиномъ были у Мартына свои счеты.
Дарвинъ иногда одинъ отлучался въ Лондонъ, и Мартынъ, въ воскресную ночь, до трехъ часовъ утра, до полнаго оскудѣнія кокса, сидѣлъ у камина, изъ котораго дуло, какъ изъ могилы, и настойчиво, яростно, словно нажимая на больной зубъ, представлялъ себѣ Соню и Дарвина вдвоемъ въ темномъ автомобилѣ. Однажды онъ не выдержалъ и покатилъ въ Лондонъ на вечеръ, на который не былъ званъ, и ходилъ по заламъ, полагая, что выглядитъ очень блѣднымъ и строгимъ, но вдругъ некстати уловилъ въ зеркалѣ свое круглое розовое лицо съ шишкой на лбу, напомнившей ему, какъ онъ наканунѣ вырывалъ футбольный мячъ изъ-подъ мчавшихся ногъ.
И вотъ — явились: Соня одѣтая цыганкой, и какъ будто забывшая, что едва четыре мѣсяца минуло со смерти сестры, и Дарвинъ, одѣтый англичаниномъ изъ континентальныхъ романовъ, — костюмъ въ крупную клѣтку, тропическій шлемъ съ платкомъ сзади для защиты затылка отъ солнца Помпеи, бэдекеръ подмышкой и ярко-рыжіе баки. Была музыка, былъ серпантинъ, была мятель конфетти, и на одно упоительное мгновеніе Мартынъ почувствовалъ себя участникомъ тонкой маскарадной драмы.
Музыка прекратилась, — и когда, несмотря на явное желаніе Дарвина остаться съ Соней наединѣ, Мартынъ влѣзъ въ тотъ же таксомоторъ, онъ замѣтилъ вдругъ въ темнотѣ автомобиля, прорѣзанной случайнымъ отблескомъ, что Дарвинъ какъ будто держитъ Сонину руку въ своей, и мучительно принялся себя увѣрять, что это просто игра свѣта и тѣни.
