Подземелье смерти (=Конан и Бог-Паук)

 — Обняв Мандану за талию, он подхватил ее на руки.

— Ниал! — воскликнула Мандана. — Прямо здесь, в грязи! Вы, варвары, так нетерпеливы! У меня наверху прекрасная спальня…

— Сойдет! — хмыкнул Конан. Держа на руках смеющуюся Мандану, он наклонил ее над бочкой и окунул ее длинные пышные волосы в нефть.

Сделал он это так быстро и четко, что Мандана ничего не сообразила, пока ее макушка не окунулась в вязкую черную жидкость. От неожиданности девушка вскрикнула.

В одну минуту Конан снова поставил ее на ноги.

Мандана так и застыла, пока нефть стекала вниз по ее пухлым розовым щекам. Поднеся руки к волосам, слипшимся в жесткие черные жгуты, и увидев черные следы на ладонях, Мандана пронзительно завизжала.

— Достойная награда за болтовню, — заключил Конан. — До тех пор пока отрастут новые волосы, ты, возможно, научишься не соваться в чужие дела.

Конан отвязал коня и вскочил в седло. Слыша за собой крики: «Я тебя ненавижу! Ненавижу!», он пустился рысью по дороге на Шадизар.

Съехав от Йезуда к узкому горному ущелью, Конан миновал Кашрой и выбрался на широкие пространства центральной Заморы.

Солнце только миновало зенит, когда Конан, натянув поводья, остановил коня на крутом подъеме, откуда был виден весь путь, который он только что проделал. Позевывая, Конан достал куриную ножку и сухарь из седельной сумы и сел, скрестив ноги на землю, чтобы позавтракать. Эджил, с волочащимися поводьями, пощипывал придорожную траву. Сон одолевал Конана, но он не решался отдохнуть, потому что еще недостаточно далеко отъехал от Йезуда.

Вдруг воздух перед ним заколебался, закрутив небольшой столб пыли. Пыль рассеялась, и Конан увидел стигийца Псамитека, с треножником, на котором была укреплена дымящаяся жаровня. Пока Конан взирал на стигийца с изумлением, чародей наклонился и поставил треножник на землю. Он делал над ним пассы, гортанно напевая; слов заклинания Конан не понимал.

— Какого демона? — воскликнул Конан, вскакивая и хватаясь за рукоять меча. — Клянусь Кромом, на этот раз…

Пока он говорил, Псамитек прошептал какое-то слово.

Дым над жаровней тут же сгустился в плотную извивающуюся ленту.

С чуть заметным жестом стигиец прошептал еще одно слово — и голубая лента дыма обвилась вокруг Конана, словно змея. Кольца ее стискивали киммерийца наподобие питоньих, прижав к телу руку с наполовину вытащенным клинком. Одно из колец обвило его горло и сжималось, не давая дышать.

Конан бился, пока изо рта не показалась пена.