Поединок соперниц

Играл, как может только любящий отец. И Милдрэд быстро потянулась к нему. А Гита… Мне противно было смотреть, как она сразу признала в нем своего господина. Но, как бы я ни пытался презирать ее, я не мог не увидеть, какой счастливой, какой просто ослепительно прекрасной сделалась она в один миг.

Это происходило прямо на глазах. А ведь Эдгару нечего было предложить Гите, кроме собственной похоти. Этой похоти он был готов принести в жертву все, что возводилось и утверждалось с таким трудом, — доброе имя Гиты, ее честь, будущее малышки Милдрэд.

И тогда я подошел к нему и сказал… Вряд ли меня можно было назвать красноречивым, когда я, почти задыхаясь, налетел на него. Но тогда я даже не думал, какое положение занимает он, а какое я. И все же даже мне, безземельному рыцарю, было что предложить Гите. У меня было мое доброе имя. А что мог предложить ей муж Бэртрады Норфолкской?

То, что Эдгар после этого решил удалиться, делает ему честь, но ужаснее всего то, что Гита тотчас бросилась следом за ним.

Какую же беспредельную власть имел над нею этот человек! И какую власть имела надо мной она сама, если я, как безумный, поспешил следом. О, если бы я сумел остановить, удержать ее! Ведь она уже была моей женщиной, я имел на нее право…

Из этого ничего не вышло. Чертов хоровод, я заплутал в нем, словно в чаще. Откуда ни возьмись появилась Эйвота, повисла на мне, увлекая в пляску. Я едва вырвался из ее объятий.

Самым унизительным было беспомощно метаться во тьме, все еще надеясь, что непоправимое не случилось.

И я все-таки отыскал их. Они стояли в сумраке, обратившись лицами друг к другу, среди ароматов и теплого дыхания летней ночи — стройные и легкие, как два духа. И как два духа, окутанных серебристым лунным сиянием, слились в объятии.

Вот тогда мои ноги подкосились и я опустился в траву, глядя, как Эдгар, подхватив Гиту на руки, уносит ее в темноту леса…

Я был раздавлен и уничтожен. Давно прошли те времена, когда мне ничего не стоило поделиться любовницей с приятелем.

Но разве хоть одну из своих подружек я мог назвать возлюбленной? Разве преклонялся перед какой-либо из них, как перед Гитой?

Стоила ли она преклонения? Некогда Гуго Бигод назвал ее саксонской шлюхой. Так оно и оказалось. И теперь самое лучшее для меня — смириться. И уехать.

Но я не уехал. Меня удержала моя привычная лень. Ибо, как бы ни складывались мои любовные дела, жизнь здесь была мне по душе.