Пограничье

В общем, я думала, вы сами... Короче, в моих жилах течет волчья кровь. И я пойму, если вы...

   Дядюшка Гаюн остановил сбивчивую речь взмахом руки. Молодежь. Ничего-то они не понимают. И дело даже не в том, что гостья оказалась одним из Стражей. Он бы все равно пустил ее под свою крышу. Разве мог он не пустить после почтительной формы, после упоминания Богини Матери. И даже после неприятного признания, которое абсолютно покорило лесовика своей правдивой смелостью.

   — Двери моего дома открыты, — проворчал он и насупил брови, скрывая свое истинное настроение: неуместный восторг и недоверчивую растерянность.

   Ох, странных гостей нынче пригнал осенний ветер.

   Женщина повернулась к крыльцу, а из-за ее плеча на дядюшку сверкнула синим взглядом малышка. Синим, как воды горного озера. Живым. Любопытным. Веселым. И еще более чужим.

   Дядюшка Гаюн поспешил опустить глаза и суетливо бросился к избушке.

   — У меня там не прибрано... Я сейчас... Я тут... И молока девоньке тепленького, да?

   Означенная девонька вдруг громко рассмеялась, обнажив один беленький зубик и, указывая розовым пальчиком за спину лесовика, радостно сообщила:

   Дядюшка испуганно оглянулся.

Неужто он так забылся, что не заметил присутствия третьего гостя? Но нет, взгляд уперся в шероховатое дерево сарая, в окне которого маячила любопытная Зойкина морда. И больше никого и ничего.

   — Аф-аф! — уверенно повторила девочка и кивнула.

   — Да-да... — проворчала ее опекунша, поднимаясь по ступенькам.

— Аф-аф... Я и в первый раз прекрасно слышала...

   Смешливая Оливка пила молоко из рожка, под который лесовик приспособил полый козий рог, валявшийся в кладовой для неведомых целей. Рог был маленький, элегантно изогнутый и удобно ложился в детскую ручку. Девочка быстро разобралась в нехитром устройстве своей импровизированной кружки и, блаженно зажмурившись и громко чмокая, приканчивала уже вторую порцию.

   Дядюшка Гаюн любому напитку в этом мире предпочитал парное козье молоко.

И глядя в осоловелые синие глаза он радовался тому, что не одинок в своих пристрастиях. И даже брезгливо сморщенный носик шоны Род не портил настроения. Лесовик ласково поглаживал маленькую спинку в белой рубашечке и, не обращая внимания на шокированные взгляды старшей гостьи, ворковал над белокурой головкой.

   А утром лесовик совершил поступок, поразивший его самого до глубины души.