Пограничник. Том 1: На афганской границе

Ну а на гражданку, сам понимаешь…

Бодрых многозначительно помолчал, приосанился и выпятил грудь.

— … надо уходить красиво. Что б все как надо. При полном параде, так сказать.

— Ну вот скажи, на кой ляд тебе такие часы тут красивые? Ты ж их через месяц уговнюкаешь. Ну или вообще сопрут. А может, разобьешь. Разве это дело? А я их сохраню до дембеля. Будут у меня храниться, что называется, в первозданном виде. К парадному кителю ох как подойдут, когда домой поеду.

Не ответив сержанту, я спокойно встал с табурета, свернул и положил на него китель.

— Но я ж не отбираю, — поторопился продолжить сержант. — Я меняюсь! Во!

Он снял с руки и показал мне обсосанные, все в царапинках часы с драным ремешком. Стекло циферблата было исцарапано до такой степени, что рассмотреть время на них — та еще задача.

— Часы крепкие! «Полет»! Я их еще с сержантской школы ношу. Ну и че? Ходят как миленькие, ни разу не подвели! Да и вид хорош! Стекло полернуть и будут как новые!

— Ну вот, полерни, — пожал я плечами.

— Ты, че, не понял еще, что такие котлы духу не положены⁈ — Крикнул один из старослужащих.

— Тебя как зовут, Сержант? — Спросил я.

— Бодрых Григорий Сергеевич. Будем знакомы, — с явной насмешкой в голосе проговорил он.

— Ну вот и скажи, Бодрых Григорий Сергеевич, почему ты решил на иранскую границу перевестись? Боишься, что пошлют в Афган?

Сержанта чуть не перекосило. По роже его было видно, что он не знает, чего ему делать: злиться или стесняться своей трусости.

Старики за его спиной сконфуженно переглянулись, но один все же спохватился. Это был тот же самый, что уже рыпался на меня:

— А-ну иди сюда! Ща я тебе душу пробивать буду!

Он шагнул было вперед, я встретил его суровым взглядом, будучи наготове. Васька Уткин, забыв про подворотничок, тоже вскочил. К нему тут же метнулся второй старик.

Сержант растопырил руки, перекрывая обоим дорогу. Трусит, зараза. Хотя этого я и ожидал.

Хотелось мне его спровоцировать, что б вспылил, полез в драку и отхватил.

Ох, и предъявят ему деды потом за это. За то, что вот так, перед простыми «запахами» лицо потерял. Но видать, Бодрых было гораздо важнее, что о нем офицеры знать будут, чем мнение его сослуживцев. Еще бы. Месяц тут остался. А может, была и другая причина.