Вот только меня мучал один вопрос: почему меня не прикончили там, на берегу? Почему этот «Медведь» попросил отца Мариам забрать и меня тоже?
Этого я не понимал. Но обязательно разберусь.
Нужно было придумать, как выйти из ситуации. И пусть наметки определенного плана у меня были, я все еще активно обдумывал его. Этот план.
Сначала пришла идея — оставить Хана здесь и идти к своим. Но если я не успею вернутся — то подвергну Мариам и ее родных опасности."
"Все же, нужно помнить, что на заставе бедлам. Что вряд ли меня станут слушать после того, что случилось в прошедшие пару дней.
А если и выслушают, то далеко не сразу.
Да и оставлять Тарика Хана тут одного — тоже опасно. Раненный зверь всегда самый кровожадный.
В общем перебирал я разные варианты: и заставить Тарика Хана пойти со мной к границе, и каким-то образом подать нашим сигнал. И много что еще. И все это казалось мне в нынешних абстоятельствах малореализуемым.
И все же, когда кое-какие верные мысли стали наклевываться, я кое что услышал.
В соседней комнате сначала заворочился, а потом и закашлялся Тарик Хан.
Его голос походил на хриплое, немного гундосое карканье умирающего ворона с перебитым клювом.
Я приподнялся на локтях. Осмотрелся и прислушался. Потом сел на своем ложе, стараясь понять, где же Мариам. Не прибежит ли сердобольная девушка на жутковатое почти предсмертное кряхтение Хана.
Тогда я решил, что может и прибежать. И понял — надо ее опередить. Поговорить с Ханом, чтобы он тут не разорался и не перепугал сначала девушку, а потом и ее родственников.
Тогда я, все так же прислушиваясь, медленно встал. Пошел в женскую комнату. Когда одернул занавеску, увидел, что Хан уже заметил, что прикован наручниками.
Он все еще лежал, видимо не в силах был сесть, но уже скованную тянул руку. Лицо его, хоть и суровое, светилось недоумением, когда он пытался понять, что же мешает ему поднять руку.
Как только я вошел, Хан уставился на меня.
Я ничего ему не сказал. Только приложил палец к губам — тихо, мол.
Хан нахмурился. Выглядел он не важно. Все его лицо было иссечено поверхностными ссадинами. На морщинестом лбу сияла большая, налитая красным шишка. Но живописнее всего выглядел нос — свернутый моим ударом головы на бок, он слегка неестественно торчал вправо. А еще страшно напух. Под носом запеклась кровь и Хан постоянно шмыгал им, стараясь прочистить.
— Я помню тебя, шурави, — сказал он вдруг на русском языке.
Голос у Хана был глубоким, хрипловатым.
