Я молчал, не перебивал. Только смотрел на старого пастуха. Тот, будто бы не решался взглянуть на меня. Он ссутулился, немного опустил голову.
— Я всегда рад помочь гостям. Рад помочь вам, советским солдатам, — продолжал Абдула. — Советские люди много сделали для меня в жизни. От них я слышал и получал только хорошее.
Старик наконец поднял взгляд. Посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд этот был странным. Не таким, каким бывал обычно у этого человека. Не было в нем теплоты или задумчивой мечтательности, делавшей глаза Абдулы какими-то стеклянными.
Зато в них была решимость. А еще — страх. И последнего оказалось намного больше.
— Но? — спросил я."
"— Но моя семья всегда будет для меня самым главным, Саша, — сказал он. — Самым важным в жизни. И сейчас, видит Бог, я чувствую, что над нашими головами сгустились тучи.
— Я понимаю, — сказал я, не поведя и бровью. — Понимаю, Абдула.
Старик снова поджал губы. Устало засопел.
— Я обещаю, что отведу от вас беду, — сказал я несколько тише. А потом глянул на Тарика Хана.
Пакистанец казался мирно спящим. Даже слишком мирно. Лицо его побледнело и осунулось. Если бы не равномерно и едва заметно вздымавшееся покрывало на его груди, можно было бы подумать, что он мертв.
— Спасибо, Саша, — на выдохе пробормотал Абдула.
Я видел, как он боится за свою семью. Видел, как хочет защитить ее. А еще видел, насколько стыдно ему говорить мне такие слова. Насколько стыдно делать такие намеки. И все же я и правда понимал старого пастуха. Понимал и даже не думал держать зла.
— Что в нем такого? — спросил я, когда мы немного помолчали. — Что такого в этом старике, что ты боишься его?
Абдула нахмурился.
— Он… Он очень уважаемый человек в кишлаке и…
— Страха в твоих глазах было гораздо больше, чем уважения, — сказал я.
Абдула даже вздрогнул, услышав эти мои слова. Правдивые слова. Вздрогнул так, как вздрагивают, когда слышат печальную правду, от которой всеми силами стараются оградиться.
— Не думаю, что эти его родственники могут нагнать на тебя такой жути, — сказал я.
— Нет… Только не они… Тут что-то другое.
Абдула поднял взгляд к беленому потолку. Почему-то сощурился, словно от солнца. Он недолго помолчал, моргая так, будто пытался что-то высмотреть на стене, над окошком. Я понимал — он думает. Думает, стоит ли мне рассказывать. Взвешивает все за и против.
Старик все же решился. Но заговорил он при этом тихо, почти шепотом. Будто бы каждая стена в доме могла его услышать.
