Тот вспохватился.
— А… А что ты говорил про ранение? — спросил он.
— Ранение должно быть настоящим, — улыбнулся я, — и убедительным. Возможно, даже тяжелым.
— Самострел? — нахмурился Матузный.
— Если Артем не согласится стрелять, то да, — кивнул я. — Придется мне себя подстреливать.
Все, кроме Уткина и Матузного, нахмурились. Последний просто сиял от какого-то странного возбуждения.
— У меня после операции с каскадовцами осталось три трофейных патрона. От китайских Тип 56, что с наших АК слизаны. Кустарного производства.
И пулю, и гильзу на экспертизе от советской легко отличат.
— Вроде как душманы, — покивал Матузный.
— Верно, — я притворно вздохнул, — братцы. Я почему вас собрал? Когда все проверну — из строя меня выбьет на некоторое время. А вы — самые надежные парни для меня. Только вам я могу доверить дальше всю эту ситуацию развивать. Именно на ваши плечи упадет ответственность за то, снимут наше новое начальство или нет.
Все пограничники молчали. Все, кроме Матузного. Тот поторопился ответить:
— Справимся, Саша.
Можешь на нас рассчитывать.
— Я знаю, — улыбнулся я, заглянув Матузному в глаза. — И последнее, пока что о нашей задумке никому. Ясно? Мы — могила.
— Ясно! — кивнул Матузный решительно.
— Ну, ясно, — промычал Уткин.
— Ясно. А куда ж деваться? — вздохнул Нарыв.
Малюга промолчал. Только кивнул.
— Ну и хорошо, — сказал я с улыбкой. — Ну лады. Пойдемте. Тебе ж, Слава, скоро в наряд?
— Через двадцать минут, — сказал Нарыв.
Пограничники по одному, по двое принялись выходить из сушилки.
Мы с Уткиным остались вдвоем, последними.
— Ну, пойдем теперь мы, — сказал я с улыбкой, — Черепанов теперь за нас. Гонять не будет за сборище. Но если Вакулин или Ковалев увидят — будут вопросы.
— Пойдем, — вздохнул Вася.
Когда мы отправились на выход, Вася, шедший за моей спиной, вдруг окликнул меня:
— Саш?
— М-м-м? — я обернулся.
— Думаешь… Получится?
— Получится, Вася. Обязательно получится.
Ночью я проснулся от того, что в коридоре, тянувшемся между нашими комнатками, зажегся свет.
Затем в нем раздались звуки тяжелых офицерских шагов.
Когда суровые тени появились в проеме комнатки, то свет зажегся и у нас.
Остальные пограничники, кто жил здесь вместе со мной, сонно завертелись, закряхтели. Кто-то принялся разлеплять глаза."
"— Старший сержант Селихов, — сказал Лазарев на удивление холодным голосом, которого раньше за ним не замечалось. — Встать.
Я уставился в проем. Их было пятеро. Лазарев стоял первым.
