Всегда могли и сейчас сможем. А теперь скажи, ты в отряд докладывал о чём-то?
Черепанов покачал головой.
— Нет. Там думают, что всё идёт как надо. Мухин пока что соблюдает тишину относительно всего этого.
— Хорошо, — я кивнул. — Это уже хорошо.
— Хорошо, что о вашей выходке ничего не знают, да? Но узнают же! — Снова вклинился Лазарев.
— Да хватит тебе, — буркнул ему Вакулин.
— Хватит? — Возмутился «старший лейтенант». — Да он же…
— Товарищ разведчик, — подошёл я к нему и склонился, словно взрослый над подростком, — признайтесь честно, вы хотите краха операции?
— Что? Селихов, ты ополоумел? — Удивился тот.
— Операция уже сорвана!
— Вы хотите краха операции? — Снова спросил я, но уже строже. — Отвечайте? Хотите, чтобы Тарик Хан ушёл?
Лазарев молчал. Только и делал, что смотрел на меня исподлобья.
— Емеля, — позвал его Вакулин, он же Матросов.
ГРУшник вздрогнул.
— Прекрати отпускать колкости. Ты этим делу не поможешь, — сказал Вакулин.
Лазарев насупился пуще прежнего.
— Вижу, что не хотите, — я выпрямился.
— Вы оба не хотите.
ГРУшники молчали."
"— Операция ещё не сорвана, — сказал я холодно.
А потом, не проронив больше ни слова, направился к Ковалёву. Лейтенант всё ещё строчил свой рапорт.
— И как это нам поможет, товарищ лейтенант? — Кивнул я ему.
Тот снова поднял на меня свой дурной взгляд, но ничего не сказал.
— Никак. А между тем ещё есть время действовать.
— Уже нет никакого смысла, как ты не поймёшь? — Сказал он, не отрываясь от листка. — Мы соверли ошибку.
Единственное, что мы сейчас можем, — пойти с повинной. Это хоть немного обелит нас. Обелит нашу честь.
— Нашу или вашу? — Сказал я.
Ковалёв застыл. Карандаш, быстро плясавший у него в пальцах, остановился.
— Долг советского солдата, — громко сказал я и осмотрел всех, кто тут присутствует, — защищать свою Родину! Честь советского солдата — приложить к этому все душевные и физические силы. А если потребуется — отдать жизнь!
В канцелярии повисла тишина. Все, кто был тут, уставились на одного меня.
— Так ведь, братцы? Мы, пограничники, здесь, на афганской границе, только этим и занимаемся. Для нас это — рутина. Так?
— Так, — сказал вдруг Черепанов, туша очередную сигарету в банке-пепельнице, что стояла на подоконнике.
Когда он заметил, что на него смотрят, окинул всех своим взглядом. Повторил:
— Именно так.
— Так, — присоединился Нарыв.
— Так и есть, — согласился Малюга и даже немного глуповато улыбнулся. — Рутина. Самая настоящая.
