Начнется бой, вам не поздоровится.
Резко изменив тон, приказал:
– Всем сесть на траву. И ты, мордастая, тоже."
"Женская интуиция срабатывает быстро. Жена усатого хуторянина сразу поняла, что крепкий светловолосый сержант недавно вышел из боя. Об этом говорила перевязанная ладонь, запекшаяся кровь на щеке, гранаты на поясе. Да и помощник его, с винтовкой на изготовку, того и гляди пальнет в мужиков. Тоже с ободранной закопченной мордой, от злости щека дергается, и ствол ходуном ходит.
Третий, в командирской фуражке, хоть и молчит, но тоже держит винтовку в руках.
– Гляньте, товарищ лейтенант, – меняя звание, позвал Мальцев интенданта. – Надо камеры на всякий случай забрать. Вот эти две совсем новые. Да и винтовки с патронами тоже.
– И консервы, – добавил Чернышов. – Мужики в батальоне голодные сидят. Эй, ты, усатый, собери консервы в мешок. А вообще, пристрелить бы сволочей! Сколько ребят хороших погибло, а эти твари мертвых обдирают. Из винтовок в нас собрались пулять, не иначе.
– Мародеры согласно военным законам, – по-командирски уверенно объявил техник-интендант, – подлежат расстрелу.
Дородная женщина в расшитой юбке побагровела от прихлынувшей крови. Русские баб не тронут, но мужиков вполне могут пострелять. Немцы им вломили как следует, вон они и злые. Принес их черт!
Хозяйка хутора ненавидела советскую власть. Их хозяйство пока не трогали, но могли в любой момент загнать в колхоз и отобрать все нажитое.
Она плевалась тайком в сторону плакатов, развешанных в райцентре, на которых освобожденный западник взасос целовался с советским солдатом.
Пели русские сладко, но тех, кто пытался сопротивляться новой власти, безжалостно выселяли куда-то на восток, чуть ли не в ледяную Сибирь.
И хлопцев Бандеры, взявшихся за оружие, выслеживали и сажали в тюрьму, а кого-то и убивали при сопротивлении. Она злилась на жадность мужа и сына, которые зачем-то подобрали ружья и патроны. Хотя за хорошее солдатское ружье можно выменять годовалого боровка.
– Не надо никого стрелять, – попросила женщина.
– Мы хлеборобы, одежки не хватает, а мертвые не обидятся. У нас детей четверо.
– Видно, какая ты хлеборобка, – съязвил Николай. – Брюхо как мешок висит. Работников, небось, держишь. Сама-то до земли не дотянешься.
Женщина в ответ заплакала. Пустила слезу баба помоложе, захлюпал носом мальчишка, подпоясанный красноармейским ремнем.
– Быстрее, – торопил усатого Мальцев. – Петро, забирай камеры и винтовки. Уходим. А вы сидите полчаса тихо.
