— Твой сын не прожил бы и двух минут в атмосфере «Аламаута». Он задохнулся бы. Его легкие просто взорвались бы после первого вдоха.
Его слова прозвучали как выстрел, заставив Ингу вздрогнуть всем телом. Да, об этом она не подумала. Точнее, не хотела думать об этом. Она была зациклена на единственной мысли: вернуть себе сына любым способом, плевать каким, плевать, на какие жертвы пришлось бы пойти. И даже сейчас все ее существо не желало принимать жестокую правду.
— Твой сын слишком мал, чтобы пережить адаптацию, — будто сквозь плотный слой ваты она услышала голос канцлера, который словно зачитывал приговор.
— Даже если бы Аллард забрал его, мальчишка вряд ли бы выжил. Это первое.
— А что второе? — еле слышно выдохнула Инга, все еще надеясь на чудо.
— У нас есть определенные правила, которые не нарушались уже тысячи лет.
— Догма, да?
— Она самая. Аллард нарушил ее уже тем, что дал твоему сыну мать и оставил прежнюю память. По закону он должен был уничтожить все воспоминания, что связывали его с тобой.
Инга почувствовала, как холодеют руки и ноги.
— То есть… — произнесла она, не веря тому, что собиралась сказать, — если бы у меня были муж и семья…
— Да. Аллард должен был стереть у них все воспоминания о тебе. Вырезать любое упоминание о твоем существовании на Земле.
— Но… почему?
— Чтобы никто не пришел и не потребовал вернуть тебя.
— Это жестоко…
— Необходимость бывает жестокой. И память нескольких особей ничто по сравнению с выживанием целой расы.
Такое невозможно было принять. Не так сразу.
— Значит, я еще должна сказать ему спасибо? — пробормотала девушка, стискивая ладони, влажные от холодного пота. — Это какой-то бред…
— Нет, это реальность. И мы живем в ней уже много столетий. Каждый постулат Догмы был написан нашей кровью и нашими жизнями. Поверь, каждая строчка, каждое слово имеет значение. Мы выжили как вид, только благодаря нашим жестоким, как ты считаешь, законам.
В голосе Лоранда промелькнули печальные нотки.
Словно он испытывал ностальгию по далекому прошлому, в котором еще не было этих адских законов.
Поднявшись, канцлер задумчиво подошел к панорамной стене, и сад на ней сменился изображением космоса. В его центре сияла двойная звезда, вокруг которой крутились планеты. Но вместо четвертой планеты мерцал коричневый карлик — тусклая красноватая звездочка."
"— Думаешь, мы придумали это от нечего делать? Любой амон чувствует свою ливарри на уровне инстинктов.
