Ты можешь пораниться, а я не хочу, чтобы ты пострадала.
— Так отпусти меня! — закричала она тогда, чувствуя, что вот-вот сорвется в истерику.
Он покачал головой.
Потом, когда она уже лежала в медбоксе, пристегнутая ремнями и не в силах пошевелиться, он нагнулся над ней и несколько бесконечно долгих мгновений вглядывался в ее лицо, будто что-то искал. Инга тогда зажмурилась, потому что видеть над собой нависающее темное нечто вместо человеческого лица было невыносимо.
Она не видела, как он протянул руку, только почувствовала осторожное прикосновение его пальцев — холодных даже через перчатки — к своей щеке.
— Слезы, — пробормотал он, убирая руку. — Жемчужины света. Вы, люди, еще умеете плакать. Это проклятие низших рас и в то же время их привилегия.
Инга открыла глаза и успела увидеть, как он подносит туда, где должны быть губы, палец, на кончике которого блестит прозрачная капелька. И только тогда поняла, что беззвучно плачет.
— Твои слезы соленые, — в тоне мучителя слышалось удивление. — Вы все, люди, такие забавные?
Именно тогда она окончательно поняла, что они с разных планет, из разных миров.
И просить его отпустить ее — бесполезно.
* * *Говорят, человек такая тварь, что может выжить в любых условиях. Может выдержать любые удары судьбы, любую боль, любые потери. Приспособиться к любым обстоятельствам. Если его собьют с ног — он упадет, но спустя время непременно поднимется. Да, шатаясь от слабости, да, проклиная свою никчемную жизнь… Но будет жить дальше несмотря ни на что, если ему есть, ради чего дышать и встречать новый рассвет.
Человек это вирус, который пытаются уничтожить, а он адаптируется и выживает в любых условиях, когда у него есть цель.
У Инги эта цель была однозначно. Как бы она не пыталась принять окружающую действительность и то, что теперь она клон — это не отменяло материнский инстинкт, который не позволял поверить, что вся прежняя жизнь — всего лишь отголосок чужих воспоминаний.
Ингу тянуло к прошлому. Тянуло к сыну с невиданной силой. Слишком яркими были воспоминания, слишком острой — боль утраты.
Днем она еще пыталась держать эмоции под контролем, но стоило только закрыть глаза — и перед внутренним взором вставало, как наяву, родное личико сына. Она видела его голубые глазенки с застывшим в них по-детски наивным вопросом, его пронизанные солнечным светом кудряшки. Она постоянно слышала внутри себя его заливистый смех, который отдавался в сердце болезненным спазмом.
По ночам воспоминания накатывали душной волной.
