С крайне озабоченным видом Пушкин метнул по сторонам опасливый взгляд — слава богу, коридор был пуст на всем протяжении, — цепко ухватил Башуцкого за рукав бордового с искоркой фрака, почти силой потащил к высокому окну, выходившему на оживленную улицу, как обычно во Флоренции вымощенную крупными, неправильной формы плитами белого камня и упиравшуюся в мост делла Тринита. Ошеломленный Башуцкий даже не пытался сопротивляться этому напору.
— Матвей Степанович, милый! — трагическим шепотом воскликнул Пушкин, демонстративно озираясь и даже втянув голову в плечи.
— Умоляю вас, тише! Для всего мира я и в самом деле затворился в Михайловском над стихами, где и должен оставаться… Считайте, что у вас было видение, всеми святыми заклинаю! И не Пушкин я сейчас вовсе, не петербуржец, не поэт — надобно вам знать, я никто другой, как московский врач Генрих Шульце… Понимаете?
Разумеется, Башуцкий ничегошеньки не понимал, но добросовестно пытался уяснить себе этакие странности. Нагнетая трагического, Пушкин понизил голос до шепота:
— Матвей Степаныч, в ваших руках моя жизнь.
Поверьте, я нисколечко не преувеличиваю… Вы меня поняли? Нет никакого Пушкина, вашего доброго знакомца, есть лишь доктор Шульце, путешествующий по делам службы…
— Но почему? — в совершеннейшем недоумении воскликнул Башуцкий, тоже шепотом.
Пушкин ухмыльнулся:
— Вы, с вашим умом и проницательностью, не угадаете ли причину, не дожидясь объяснений?
Брови Башуцкого поползли вверх, а на румяном лице изобразилась улыбка, долженствующая изображать ту самую проницательность:
— Да-да-да, мне как-то не пришло в голову… Это, конечно же, дама?
— Вы дьявольски проницательны, — сказал Пушкин, чуть успокоившись.
— Ну конечно же… Вы понимаете, я не могу посвящать вас в подробности, коли речь идет о чести дамы, скажу только, что на сей раз супруг не только ревнив, но и опасен по-настоящему. Эти чванливые итальянские аристократы, у которых вместо крови порох… А уж коли они еще и богаты, окружены кучей головорезов… Поверьте, я о жизни своей беспокоюсь всерьез, не ради красного словца упомянул, что она теперь и в ваших руках тоже.
Стань ему хоть что-то известно, дознайся он, что здесь не кто иной, как тот самый Пушкин, немало крови ему попортивший в Петербурге… Право, я не жилец на этом свете, узнай он о моем присутствии здесь. Вы понимаете…
— Ну конечно же, конечно — ободряюще воскликнул Башуцкий, и сам озиравшийся по сторонам с видом заправского заговорщика.
