Покаяние пророков

Асфальт черный, машина черная, в предрассветное время различить трудно…

Сейчас привезут назад, посадят уже под замок и разговаривать будут по-иному. Но это и лучше, больше не придется искать компромиссов с самим собой, испытывать неопределенность при разговорах с Данилой, не надо выслушивать обиженную, но самовлюбленную Светлану Алексеевну, пить водку с Ровдой — неудачный побег все расставил по своим местам.

Интересно, что они теперь будут предлагать? Насильно работать не заставят, впрочем, это им и не нужно.

Но если даже предположить невероятное и они сумеют найти боярышню, толку от этого никакого! Данила бы должен объяснить своим хозяевам, что такое странник, попавший в неволю. Ведь рассказывал же ему, сколько их уморило себя голодом, оказавшись в цепях и юзилишах, с каким достоинством и блеском они умирали, утаскивая за собой своих мучителей: ни один дольше трех дней не проживал…

Он вдруг почувствовал резкий запах нашатыря — боец совал ему ватку под нос.

— Сам нюхай. — Ударил его по руке. — Сгинь с глаз моих!

Космач не мог унять ненависти и собственной обиды.

Однако это помогло неожиданным образом: только сейчас он хватился, что едут они слишком долго, от места, где его схватили, до воинской части всего-то километра три…

Он подвинулся ближе к окну, насколько позволял браслет на запястье, отвернул занавеску: ехали по шоссе с трехрядным движением, мелькали типичные подмосковные домики со слуховыми окнами, матово искрился посеревший весенний снег.

Неужто решили сразу же перевезти в обещанное Светланой Алексеевной надежное место?

Теперь уже другой боец, коротко стриженный, с короткой шеей, дотянулся, задернул шторку и выдавил шепеляво:

Космач демонстративно отвел ее вновь.

— Пусть смотрит, — разрешил кто-то за спиной. Стриженый впился в него маленькими царапающими глазками, гипнотизировал — Космач обернулся.

— Что глядишь, харя бесстыжая?

Он думал, что перед взором все еще плывут цветастые пятна и разводья, но оказалось, у этого бойца сильно разбито лицо, лоб так вообще будто крупным рашпилем ободрали и, судя по распухшим, проваленным губам, вылетели передние зубы.

Стриженый отвернулся и пообещал кому-то:

— Я за это бороду отрежу.

— Помолчи, есаул, — посоветовали ему. — Тебе вредно разговаривать.

Тем временем Космач окончательно прозревал и начинал замечать детали.