Покаяние пророков

Жеребец в деннике несколько раз гоготнул тоненько, будто пробуя голос, и вдруг затрубил, как полковая труба…

Предчувствие опасности спало разом, будто она из глубины вынырнула и вдохнула свежего воздуха. За все время своего подземного сидения боярышня поднималась в хату лишь один раз, чтоб испечь жданки, и сейчас, едва почувствовав облегчение, перебралась в подпол, нашарила лестницу и открыла люк.

Ей казалось, что на улице день и солнце, однако в хате горел свет, а за окнами было темно.

— Бабушка, должно быть, кончились наши муки, отлетела беда.

Агриппина Давыдовна выпотрошила комод, шкаф и теперь сидела на полу, вязала узелки. Они уже стояли повсюду, на столе, лавках и даже на пороге, большие и совсем маленькие, с тряпьем, посудой, валенками и телевизором.

— Куда же ты собираешься, бабушка? — Вавила потрясла ее за плечи. — Не надо уходить.

— До хаты пойду. У гостях дюже добре, та же ж пора до дому.

— Ты же у себя дома? Это ведь твоя хата!

— Ни, туточки усе чужо… Тай и чоловик мой, Лука Михайлович, ждет.

— Что ты говоришь, бабушка? — Заглянула в лицо: глаза осмысленные, живые, разве что непривычно кроткие…

— А ты хто? — вдруг спросила старушка. — Мати моя, чи шо?

— Нет… Ты не помнишь меня?

— Колы чужа жинка, шо ты сюда прийшла?

— Я к Юрию Николаевичу пришла, — попыталась втолковать. — У тебя в подземелье пряталась. Не признала?

— Усяки люпины ходят… Шо це такс?

Вавила разгребла ворох тряпья, достала цветастые лоскутки, разгладила, сложила в аккуратную стопочку, туда же отправила обрывок ленты, красный поясок и сломанную пополам перламутровую гребенку.

— Яки красивы, — приговаривала. — Кажу, шо на юбку, шо на передник…

Затем расстелила клетчатый платок, бережно перенесла все и связала в узелок.

На улице орала голодная и наверняка недоеная корова.

— Бабушка, дай-ка я корову обряжу, — попросила боярышня. — Где подойник у тебя?

— Якая тебе бабушка? — засмеялась та. — Ой, дывитесь, бабушка!..

Выпушенные во двор собаки внезапно залаяли разом и грозно. Агриппина Давыдовна вскочила, бросилась от окна к окну, в глазах мелькнула радость.

— Та ж едут! За мной едут!

В тот же миг разом и густо ударили выстрелы, ровно в пасхальную полночь. Но старушка кинулась к Вавиле, прижалась к груди, свернулась комочком.

— Мати! Мати! Нимци! Ой, лихо!

— Да что ты, Господь с тобой! — Боярышня обняла дрожащее худенькое тельце. — Стреляют, слышу…

Остановить или успокоить старушку было невозможно, она неожиданно вырвалась, полезла в подпечье.