Покаяние пророков

Точнее, она существовала где-то близко — то засветятся ее огромные глаза в темных сенях, то в прибрежных кустах или буйных зарослях цветущего кипрея мелькнет, как птица в ветвях, но увидеть ее близко, тем более поговорить, никак не удавалось. Пару раз Космач звал ее, чтобы подарок вручить — титановые легкие пяльцы и набор ниток мулине — Вавила любила вышивать, и еще маленький радиоприемник с запасом батарей и часики, но юная странница исчезала. Однажды он чуть не столкнулся с ней по пути на пасеку, расставленную за деревней на старом горельнике, — неопасна коромыслице два деревянных ведра с сотовым медом, под ноги смотрела и сразу не заметила Космача.

— Здравствуй, Елена, — назвал истинным именем. — Что же тебя не видать нигде?

Убежать бы, да ведра тяжелые и по густому лесу с коромыслом не пройти — остановилась, вскинула голову.

— Пусти-ка, Ярий Николаевич, не стой на дороге.

— Я тебе подарок принес, пяльцы и нитки цветастые, но никак отдать не мог. Мелькнешь и нету…

— Лето, Ярий Николаевич, женской работы много, и присесть-то некогда.

— Покажись вечером, так и отдам подарочек.

— Нет уж, не покажусь, — ответила будто бы весело. — Посторонись-ка, дай пройти.

— Ты возьми подарок у Натальи Сергеевны, — обескуражено вымолвил он. — Она отдаст…

Вавила вдруг восхитилась.

— У тебя такая красивая жена! Вечером вдоль поскотины ходила — царевна египетская, Клеопатра.

Она еще и Клеопатру знала! Однако в тот миг мысль лишь отметилась в голове и мимо пролетела, поскольку Космач неожиданно и в общем-то беспричинно разозлился.

— Наталья Сергеевна мне не жена. Мы работаем вместе, мы оба — ученые.

А она засмеялась непринужденно и погрозила пальчиком.

— Зачем так говоришь, Ярий Николаевич? Не обманывай! Коль вы на одну перинку ложитесь, знать, жена. Нехорошо от своей жены отказываться!

Доказать ей тогда было ничего невозможно.

— Ну и что же теперь, так и будешь прятаться от меня?

— А угостишь медом, так пропущу.

Она тут же отломила белый, налитый язык сот и ловко вдавила его в подставленный рот, а руку, облитую жидким, незрелым медом, с какой-то отчаянной страстью вытерла о его усы и бороду, как о тряпку.

Вавила потом обернулась, засмеялась и ушла…

Но вечером же опять не вышла к ужину…

И не было еще за столом бабушки ее, Виринеи Анкудиновны, — видно, по-прежнему не доверяла ученому мужу, ибо в его сторону даже головы не поворачивала, если мимо шла.