Покоренный ее красотой

Она лежала в постели, прислушиваясь к звукам замка: отдаленному позвякиванию, скрипу половиц под чьими-то ногами, стуку парадной двери, когда та открывалась и закрывалась.

В течение следующих нескольких дней она съедала все, что приносила ей Элиза, и послушно делала круги по спальне, набираясь сил, но отказывалась выходить из комнаты. Пирс оставил попытки навестить ее. Она начинала мотать головой на подушке, стоило ему перешагнуть порог, не желая слушать его доводов.

– Я уже в силах вернуться в Лондон, – сказала она Элизе как-то вечером.

– Я передам, – отозвалась та с неохотой. – Но что скажет…

– Я благодарна графу за заботу обо мне, – спокойно произнесла Линнет. – Но решила не выходить за него замуж. Это не более того, что он сказал мне до того, как я заболела. Я не допущу, чтобы кто-нибудь женился на мне из жалости, Элиза. Никогда!

Горничная вздохнула и вышла из комнаты.

– Она хочет уехать, – сообщил герцог Пирсу.

– Чушь! – сердито отозвался тот. – Она не может уехать.

– Ее горничная сказала, что она достаточно окрепла и просидела вчера целый день в кресле.

– Ее кожа все еще слишком изранена, что может привести к заражению. Она должна оставаться под медицинским присмотром.

– Опасность заражения реальна?

Пирсу было тошно видеть сочувствие в глазах отца. Как будто ему недостаточно того, что они с матерью пялятся друг на друга, как пара влюбленных подростков. Он отвернулся, запустив пятерню в волосы с такой яростью, что стягивавшая их лента упала.

– Нет, – признал он.

– Возможно, если ты позволишь ей уехать, она вернется к тебе, – сказал герцог. – Когда поправится.

– Не вернется. – Пирс двинулся через лужайку перед замком, яростно втыкая трость в траву.

Герцог ускорил шаг, чтобы не отставать.

– Она любит тебя. Почему бы ей не вернуться к тебе? Я же вернулся.

– Господи, это что, рецепт нежного воссоединения? – сказал Пирс, остановившись на краю цветочной клумбы.

– Только если ты этого хочешь.

Пирс промолчал, выражая безмолвное согласие.

– Я знаю, что тебе неприятно слышать это, но я сожалею, что нанес тебе увечье и испортил тебе жизнь, Пирс. Я бы отрезал собственную ногу, если бы мог. Я бы…

– Ты ничего не добьешься, даже убив себя, – сказал Пирс. Странно, но глаза отца были точно такими же, как у него. В своем воображении он всегда видел их сузившимися, с безумным блеском опиумного опьянения.

Это были детские воспоминания. Перед ним стоял страдающий, но сильный мужчина. Искренне любящий.