Полдень, XXII век

 – Наши боты не годятся для высадки.

– Не знаю. Фотонные корабли не годятся для высадки. Все время нарушается настройка магнитных ловушек в реакторе.

– Атмосферные магнитные поля, – сказал атмосферный физик Васэда и потер руки, шурша ладонями.

– Может быть, – сказал Горбовский.

– Что же, – неторопливо сказал Бадер. – Я вам дам импульсную ракету. Или ионолет.

– Дайте, Август, – сказал Горбовский. – Дайте, пожалуйста, нам ионолет или импульсную ракету. И дайте мне поесть кто-нибудь.

– Господи, – сказал Валькенштейн.

– Ничего, – сказал Горбовский. – Вспомнишь. Послушайте… – ласково сказал он. – Дадут мне сегодня покушать?

– Сейчас, – сказал Валькенштейн.

Он извинился перед Сидоровым, снял со стола журналы и накрыл стол хлорвиниловой скатертью. Затем он поставил на стол хлеб, масло, молоко и гречневую кашу.

– Стол накрыт, Леонид Андреевич, – сказал он.

Горбовский нехотя поднялся с дивана.

– Всегда надо подниматься, когда надо что-нибудь делать, – сказал он.

Он сел за стол, взял обеими руками чашку с молоком и выпил ее залпом. Затем он обеими руками придвинул к себе тарелку с кашей и взял вилку. Только когда он взял вилку, стало понятно, почему он брал чашку и тарелку обеими руками. У него тряслись руки. У него так сильно тряслись руки, что он два раза промахнулся, стараясь поддеть на кончик ножа кусок масла. Бадер, вытянув шею, глядел на руки Горбовского.

– Я постараюсь дать вам самую лучшую импульсную ракету, Леонид, – сказал он слабым голосом.

– Дайте, Август, – сказал Горбовский. – Самую лучшую. А кто этот молодой человек?

– Это Сидоров, – объяснил Валькенштейн. – Он хотел говорить с вами.

Сидоров встал опять. Горбовский благожелательно поглядел на него снизу вверх и сказал:

– Садитесь, пожалуйста.

– О, – сказал Бадер. – Я совершенно забыл. Простите меня. Леонид, товарищи, позвольте представить вам…

– Я Сидоров, – сказал Сидоров, неловко усмехаясь, потому что все глядели на него.

– Уэлкам, Михаил Альбертович, – сказал волосатый Диксон.

– Ладно, – сказал Горбовский. – Сейчас я поем, Михаил Альбертович, и мы пойдем в мою каюту. Там есть диван. Здесь тоже есть диван… – он понизил голос до конфиденциального шепота, – но на нем расселся Бадер, а он директор.

– Не вздумайте взять его, – сказал Валькенштейн по-японски. – Мне он не нравится…

– Почему? – спросил Горбовский.