Полдень, XXII век

– Все же я попросил бы… – начал Кондратьев отвратительным заискивающим голосом, каким не говорил никогда в жизни.

Инструктор нахмурился.

– Мы теряем время, Кондратьев, – сказал он. – Ступайте в кабину.

– Есть, – тихо сказал Сережа и полез в кабину.

Он уселся в кресло, пристегнулся широкими ремнями и стал ждать. Перед креслом было зеркало, и Кондратьев увидел в нем свое хмурое, злое лицо. «Лучше бы уж меня вынесли, – подумал он. – Теперь мышцы размякнут, и начинай все сначала. Когда я теперь доберусь до десятикратных! Или хотя бы до восьмикратных.

Все они считают меня спортсменом, – со злостью подумал он. – И врач тоже. Может быть, рассказать ему?» Он представил себе, как он рассказывает врачу, зачем ему все это нужно, а врач глядит на него веселыми выцветшими глазками и говорит: «Умеренность, Сергей, умеренность…»

– Перестраховщик, – сказал Кондратьев громко.

Он имел в виду врача, но тут же подумал, что Виталий Ефремович может услышать это через переговорную трубку и принять на свой счет.

– Ну и ладно, – сказал он громко.

Кабину плавно качнуло. Тренировка началась.

…Когда они вышли из тренировочного зала, Панин немедленно принялся массировать отеки под глазами. У него после Большой Центрифуги всегда появлялись отеки под глазами, как и у всех курсантов, склонных к полноте. Панин очень заботился о своей внешности. Он был красив и привык нравиться. Поэтому сразу после Большой Центрифуги он немедленно принимался за свои отеки.

– У тебя вот никогда не бывает этой пакости, – сказал он Кондратьеву.

Кондратьев промолчал.

– У тебя удачная конституция, спортсмен. Как у воблы.

– Мне бы твои заботы, – сказал Кондратьев.

– Тебе же сказано, что это только временно, чудак.

– Гальцеву тоже говорили, что это только временно, а потом перевели к дистанционникам.

– Ну что ж, – рассудительно сказал Панин, – значит, не судьба ему.

Кондратьев стиснул зубы.

– Подумаешь, – сказал Панин, – запретили ему восьмикратные. Вот я, например, человек простой, простодушный…

Кондратьев остановился.

– Слушай, ты, – сказал он. – Быков увел «Тахмасиб» от Юпитера только на двенадцатикратной перегрузке. Может быть, тебе это неизвестно?

– Ну известно, – сказал Панин.

– А Юсупов погиб потому, что не выдержал восьмикратную. Это тебе тоже известно?

– Юсупов – штурман-испытатель, – сказал Панин, – и не нам чета. А Быков никогда в жизни, между прочим, на перегрузки не тренировался.

– Ты уверен? – ядовито спросил Кондратьев.