Поле сражения

) И чтобы никогда не погибали ваши сыновья, братьи, мужья. Чтобы на ленские берега пришла жизнь без голода и нищеты, без насилия и обмана. И вот хороним наших первых товарищей, павших за будущую справедливость. Вечная память героям!..

– «Слава богу», – вздохнул Горлов, когда Машарин кончил, и пошёл быстрым шагом на его место с заранее сделанным решительным выражением смуглого калмыцкого лица.

После митинга партизанский отряд, общей численностью в триста двадцать два человека, вышел на Приленск. В рядах бывалых солдат растворились, потерялись вчерашние поселковые парни – не отличишь их теперь.

Красные лоскутки на шапках равняют всех. По посёлку отряд прошел повзводно – в сани не садились. Верховая сотня шла отдельно, позади. А впереди ехали Горлов с Машариным, торжественные и возбуждённые. Перед ними, тоже верхом, знаменосец вёз знамя, очень новое и очень красное на фоне белого снега.

У ворот стояли ребятишки, бабы. Переговаривались. Кричали.

– Эй, партизан! За хвост держись, не упадешь!

– Петька, шашку-то домой привези, матери капусту рубить.

– Настрогали полдеревни солдатенков и смываетесь? Куды власть смотрит? Задержать их! А то девки плачут!

Горлов оглядывался: не огрызаются ли бойцы, держат ли дисциплину? Все было в порядке, парни шли и ехали серьёзно, уважающе себя.

– Хороший народ, – сказал он, – с таким народом можно.

– А Антонов твой так и не появился, – сказал Машарин, повернув к Горлову разогретое морозом лицо.

– Сам расстреляю сволочь паршивую, – сказал Горлов, сводя к переносью брови и по-бычьи склоняя голову, потом завалился с коня, будто готовясь рубануть шашкой по узкому жирному плечу Антонова.

 – Ты не улыбайся, товарищ Машарин, расстреляю, как последнего бандита. Ни хрена ведь не делает, только грабит, гад.

– Расстрелять за это можно, – согласился Машарин. – Но нам с тобой сейчас подумать надо, как не допустить партизанщины в отряде. От партизанщины до грабежей один шаг. А тогда, считай, пропал наш труд, народ отвернётся от нас. Без его поддержки мы никуда.

Возле крайних в посёлке изб за воротами стояли и мужики, дымили самосадом, щурили глаза, переглядывались.

– Теперя хоть с солью будем, – сказала, ни к кому не обращаясь, разодетая по-праздничному баба. – Растрясли баржи приленского миллионщика. Сахар, говорели, давать будут.

– Миллионщика! Вон его сынок за командира едет.

– А на могиле говорел он ладно, вроде как против старых порядков.

– Говореть можно. Только не попустится он отцовским богатством.