Когда Олег смотрел вот так холодно и сердито, когда в его глазах сверкала сталь, губы поджимались, ноздри напрягались — с ним было бесполезно что-либо обсуждать. Уговаривать, доказывать, убеждать — бессмысленно. И слезы не помогали, только вызывали еще большее раздражение. Его нужно было оставить в покое, дать возможность остыть, подумать, дождаться, когда пропадет упрямый настрой любое ее замечание принимать в штыки. Через час, на следующий день, через неделю он сам вернется к проблеме или сможет спокойно выслушать аргументы жены.
Однако сейчас Полина Сергеевна не могла отложить разговор.
— На ком? — спросила она. — На ком ты женишься?
— На Юсе.
Родители опять посмотрели друг на друга: разве может быть, чтобы мальчик вдруг сошел с ума?
— На Юсе, — повторил сын. — Она хорошая, очень хорошая. Вы ее не знаете. Я ее очень люблю, и она беременна, у нее будет… этот… сын… или дочь… То есть у нас…
Олег Арсеньевич быстрее жены пришел в себя.
— Сенька, ты идиот? — спросил он. — Больной? Кретин?
— Я так и знал, так и думал! Не ждите меня, ночевать не приду.
— Сенька развернулся, ушел, хлопнув дверью.
Оглушенные Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич несколько минут молча смотрели друг на друга. Точно ждали успокаивающего ответа на немой вопрос: «Это мне снится? Этот бред ведь не на самом деле?»
— Ущипни меня, — попросила Полина Сергеевна.
— Да тут хоть исчи… исщипайся, — запутался Олег Арсеньевич. — Он вскочил и лихорадочно зашагал по комнате. — У нас сигареты есть?
— Ты не куришь, — напомнила Полина Сергеевна.
— Тогда водки или коньяка… Где-то была моя старая трубка и табак… — Он открывал шкафы, хлопал дверцами. — Почему у нас в доме никогда ничего нельзя найти? Черт знает что! Когда-нибудь будет порядок или нет? Это все ты! Вырастила маминого сынка! Кудахтала над ним, как курица. Докудахталась!
Полина Сергеевна закрыла лицо руками и заплакала. Олег Арсеньевич искал врага, в которого можно вцепиться, — истинно мужской способ борьбы со стрессом.
Но убитая горем Поля не была врагом, и поднимать на нее руку, обвинять — подло.
Олег Арсеньевич опомнился, подсел к жене, крепко обнял ее:
— Прости! Прости меня, сам не знаю, что несу.
Они провели бессонную ночь: то замолкали надолго, то наперебой доказывали друг другу невозможность, абсурдность того, что заявил Сенька.
Разговор с сыном состоялся в пятницу вечером. В субботу утром отец позвонил ему и велел явиться домой для объяснений.
