Один, что выглядел сильно богаче и влиятельнее, щеголяя в княжеском достоинстве, рассказывал об общей проверке. А поместных дворянин московской службы, об Андрейке и всем, что с ним связано.
Кроме них в помещении не было более никого. Разве что писарь скорописью фиксировал каждое их слово.
Слишком были высоки опасения Государя и его подозрения на очередной виток заговора, направленного на возведение на престол его двоюродного брата — Владимира Старицкого.
Наконец царь, чуть пожевав губы, тихо повторил слова песни, словно пробуя их на вкус.
Той самой, что Андрейка пел по пьяни. Все в округе ведь ее слышали и в целом запомнили. А человек царя утром по свежим воспоминаниям прошелся, опросил зевак и записал слова.
Понятное дело, что записал он ни первую, ни вторую песню.
Просто потому, что парня слегка несло и слова невразумительных композиций на современном для XX–XXI веков русском языке местные банально не понимали. Для них это все выглядило чем — то вроде пьяной буровины.
Но потом, собутыльники возмутились, что подпевать не могут. И попросили парня петь уже что — то понятное и для них тоже. Он задумался, и чуть поскрипев мозгами выдал им переводную адаптацию знаменитой песни «Ойся ты ойся»:
