Поместье для брошенной жены

— Рассказывай, Риш подписала договор?

Талье тут же надулась:

— Опять про дела! Сейчас? Мы пришли пить и веселиться, есть виноград, а не обсуждать твою бывшую.

Ревнует. Отец-дракон только знает какое это запретное удовольствие, когда женщина ревнует своего дракона к другой.

Конечно, совестно, что он свалил часть разводного дела на Талье, но видит бог, не каждый день в артефакторике прорывает трубку с магическим потоком. Да и Талье — умница, все сделает, как надо, и… не придется смотреть на Риш, чувствовать вину, глядя, как уничтожил ее развод.

— Это важно, — сказал он уже мягче. — Но это дела, я должен знать, как все прошло. Завтра я снимаю брачную метку, и хочу быть готов к любым претензиям со стороны Риш.

Талье тут же расцвела, потерлась о него кошкой, заставляя тлеть едва улегшееся желание.

— Все твоя старуха подписала, — слово «старуха» царапнуло, но Берн заставил себя промолчать.

Технически Талье была права. Человеческие самки после тридцати утрачивали сексуальную привлекательность для драконов, поэтому их редко брали даже наярами.

Их предпочитали соблазнить, насладиться и бросить, пока яркую красу не унесло ветром времени. Ибо что есть человек в сравнении с драконом? Вон, взял император девицу Таш наярой, с ума по ней сходил, а спустя десять лет, когда природа отсыпала ей морщин и лишнего веса, кривиться начал. Потребовал, чтоб не смела на балах стоять в рядах его наяр. Чтоб вообще носа из своей норы казать не смела. И сына от нее возненавидел.

А он Риш женой назвал.

Наярой бы сделал, жила бы на золоте и шелке, а та заартачилась. Возомнила о себе. Думает, виконты и графы за ней в три ряда выстроятся. На ней третий сын рыцаря теперь жениться не захочет. Старая, пользованная.

— Правда мы с отцом немного изменили договор, — небрежно добавила Талье, выдергивая его из марева воспоминаний.

Сердце замерло. Что?!

— А, драконий танец! Мой любимый! Пойдем, Берни!

Талье дернулась к выходу и вскрикнула от боли, в темных глазах мелькнуло потрясение, а после страх.

И только когда она заколотила его по груди свободной рукой, Берн вдруг понял, что железной хваткой держит ее запястье.

— Что ты сделала? — спросил и сам испугался собственного страшного шепота.

— Отец потребовал оставить столичный дом, и взамен отдал ей северное поместье, ясно?! Дом и семь акров земли. Не осталась твоя бабка в накладе!

— Ты изменила договор? Не спросив меня?

Ярость, похожая на колючее пламя, взвилась в груди.