Но лицо Санаду безмятежно. А я просто хочу поставить чашку кофе ему на тумбочку – как знак, что я здесь. Ну и плату за аренду ванны.
Я уже почти дохожу до кровати, как вдруг Санаду морщится. Прорезается между сдвинутых бровей тёмная линия, губы приоткрываются, обнажая острый клык.
Я почти не дышу. Сердце стучит где-то в горле. Мне как будто страшно. Но… это не страх. Меня охватывает не леденящий холод, а щекотный жар. Жар снова подступает к лицу, но его главное средоточие вовсе не в голове, а ниже – ниже задрожавшей в моей руке чашки.
Это желание.
С судорожным вдохом Санаду переворачивается на спину. И прежде, чем я успеваю сообразить, мой взгляд соскальзывает с его лица – по груди, животу… Жаром меня накрывает по самую макушку, глаза распахиваются шире. Дрожь прокатывается до кончиков моих пальцев, тёмные капли кофе стекают по стенкам чашки, падают на ковёр, но я отмечаю это лишь краем глаза.
Потому что основное внимание сосредоточено на том, на что направлен взгляд, и мурашки волнами разбегаются по моему телу, вязнет во рту слюна.
Сердце стучит неожиданно тяжело.
Это странное состояние. Приятное до щекотки внутри. И немного страшное из-за гудения пульса в висках и тяжести в руках и ногах, из-за вдруг предельно обострившихся ощущений кожи.
Не знаю, сколько времени я стою так, разглядывая… достоинство Санаду, но, кажется, довольно долго.
А потом я просто начинаю пятиться. До тех пор, пока не натыкаюсь на дверь. Невероятное напряжение требуется, чтобы сообразить нажать на ручку и понять, в какую сторону открывается створка.
К моменту, когда я выбираюсь в коридор, в предназначенной Санаду чашке не хватает около трети налитой порции, лицо моё всё ещё полыхает (и не только оно!), а потребность принять душ становится катастрофической. Я залпом осушаю свою чашку кофе. Залпом выпиваю порцию Санаду.
Это не слишком отвлекает от… полученных столь внезапно впечатлений, так что я отправляюсь в ванную.
Свою ванную.
Так определённо спокойнее.
***
Просыпается Санаду, тяжело – до хрипа – дыша, весь окутанный жаром.
Он почти задыхается от сладости охвативших его видений, призрачного ощущения кудряшек Клео в своих пальцах, тепла её кожи, от кофейного привкуса её губ.
Он не двигается, вглядываясь в сумрак одним приоткрытым глазом, не желая окончательно из сна вырываться. Мечтая снова окунуться в него и понимая, что ничего не получится.
Когда дыхание возвращается в норму, Санаду неохотно приподнимается.
