Попаданка с улицы Грёз

Но в этот момент ей хотелось умереть.

Это было, как в кошмарном сне, когда вдруг обнаруживаешь себя обнаженной прямо на улице. 

Нет, даже хуже. Во сне вокруг безликие незнакомцы, а ее окружали женщины, которых Катрин знала не первый год… 

Сбежавшиеся на визг послушницы сестры заполнили келью. Толпились, охали на разные голоса, тыкали пальцами. А в коридоре напирала еще целая очередь из желающих поглазеть. Новость о том, как одну из наиболее авторитетных сестер застукали за грехопадением, мгновенно разлетелась по всему монастырю, взбаламутив упорядоченный быт куда сильнее, чем внезапный обморок матери-настоятельницы.

Толпа кривилась. Осуждала. Тыкала пальцами, закатывала глаза и возмущенно роптала, требуя для отступницы самой суровой кары. 

Даже для Катрин это было чересчур. Под десятками осуждающих глаз хотелось забиться под койку. 

И только Тайберг чувствовал себя совершенно вольготно. Казалось, что некромант даже наслаждается шокированным вниманием дам.

Ничуть не стесняясь наготы он вылез из постели, чтобы поднять с пола нижнее платье.

Пресветлые сестры возмущенно заохали, когда некромант повернулся к ним поджарым задом. Не переставая, впрочем, разглядывать обнаженного мужчину с жадным любопытством. 

— Ах, ну каков бесстыдник! — возмутилась келарша. 

— Что, нравлюсь? — хохотнул некромант. — Да ты любуйся, от меня не убудет. Но руки чур не распускать! Не для тебя моя ягодка росла. 

Он встал, загораживая Катрин от осуждающих взглядов.

 

— Подними руки, моя сладкая.

Монашка механически послушалась. Это все, на что она сейчас была способна — слушаться. Тонкая ткань скользнула, закрывая тело, и Катрин поняла, что снова может дышать. 

— Вот так, умница. Теперь хламиду, — он нагнулся, чтобы подобрать монашеский балахон. — Клянусь, сегодня последний раз, когда ты надеваешь эту убожество… 

Если бы… Что там полагается пресветлым сестрам, нарушившим обеты?

Ее сошлют.

Куда-нибудь на север, например, остров Вайсо, где по девять месяцев в году бушуют ледяные шторма. Заставят надеть позорную дерюжную робу, запрут в келье для отступниц и велят день и ночь молить богов о прощении. 

Балахон опустился на плечи, как броня. Катрин выпрямилась, чувствуя, что снова готова сражаться. 

Вовремя. Сквозь толпу монашек протолкалась настоятельница. 

— Сестра Катрин! — ее голос гремел подобно воплощению небесного гнева.