Попытка – не пытка

– Но… Что я могу сделать? Ты же меня там ждешь.

– Ты пробыла здесь два часа, – усмехнулся он. – И ты думаешь, что я там тебя так легко прощу?

– А ты думаешь, что нет? Но ведь я же была не с кем-то, а с тобой!

Он не удержался и поцеловал меня:"

"– Как ты наивна. Да если бы я почувствовал, что ты хотя бы взгляд бросила в чью-то сторону… В 1937 году или 2010-м… То тебя… То тебя бы пришлось в закрытом гробу хоронить! Что же касается этой истории, то я помню, как ждал тебя в тот вечер. Я был на взводе, мне нужен был ответ на этот вопрос, – показал он на конверт, который я держала.

 – И меньше всего мне хотелось бы узнать, что ты не веришь в мою любовь и решила обратиться за советами ко мне самому. Мне трудно представить, что бы я с тобой там сделал, но я тебе не советую это проверять.

– Так как же мне быть? – с ужасом спросила я.

Он на некоторое время задумался:

– Пришли мне в 1937 год письмо. И попробуй в нем что-то такое написать, чтобы я понял, как ты чистосердечно раскаиваешься.

– Но… Ты не любишь, когда я… Одним словом, ты ратуешь за современные отношения, в которых есть равенство.

Как я при этом такое письмо напишу?

Он рассмеялся:

– И ты мне веришь? Это же полная чушь. Пиши много. Так хотя бы жива останешься…

Не успев попрощаться, я оказалась у Натаныча.

– Ну что? – спросил он. – Теперь в 1937-й?

Я помотала головой:

– Нет. Иначе сюда вернется мой хладный труп. Я пошла письмо писать. И… Даже не уговаривай меня! Тебе я не дам его читать!

Забрав сталинское завещание, я пошла домой и забралась в кровать с ноутбуком.

Поскольку я привыкла думать, глядя на экран, мне пришло в голову сначала сочинить все в компьютере, а потом переписать на бумагу. Я приступила к работе и довольно быстро накатала свое послание. Это был политически безграмотный с точки зрения страны Советов текст, который больше походил на объяснительную записку жительницы гарема своему султану, чем на письмо мужниной жены, проживающей с ним в социалистическом 1937 году. И чего я только там не выдумала, чтобы, как мне посоветовал сам Сталин, он понял, что во мне бушует чистосердечное раскаяние. Я объяснила ему, как сильно переживала, как металась в сомнениях относительно его чувств, как решила спросить об этом у него самого и как он там, в 1952 году, мне открыл глаза на происходящее. И потом я написала еще много, много всего о любви и страданиях. Всю эту челобитную я закончила вопросом о том, когда мне можно вернуться. Запечатав конверт, я пошла к Натанычу.

– Отсылай. На час.