Порочная клятва

Я понятия не имею, сколько времени обычно на это уходит, но минуты, кажется, тянутся бесконечно. Мэлис начинает расхаживать по комнате, а Рэнсом дрыгает ногой, все еще сидя на стойке. Вик пристально смотрит на экран ноутбука, как будто может одним взглядом заставить прогресс идти быстрее.

Я же просто стою на месте, желудок делает сальто, а сердце бешено колотится.

Что бы она ни сказала, это явно что-то плохое. Хотя братья были в лыжных масках, когда спасали меня, Оливия, естественно, поняла, кто они. Она будет в ярости и выместит это на парнях.

У меня в голове прокручиваются десятки ужасных сценариев, и я прикусываю нижнюю губу, пытаясь дышать сквозь приступ паники и беспокойства. Может, она уже знает, где мы. Может, уже послала за нами своих людей. Может, она прямо за дверью и просто отправляет это сообщение в качестве формальности, прежде чем ворваться сюда со своими наемниками, чтобы утащить нас с собой.

Я бросаю взгляд на затемненные окна, но ничего не вижу сквозь чернильную тьму ночи за окном. Только теплое отражение кухни, в которой мы все находимся.

Я пытаюсь убедить себя, что она не может знать, где мы. Виктор замел наши следы, и Оливии потребовалось бы некоторое время, чтобы перегруппироваться после нападения на церковь.

У нас было преимущество, и она скорее всего вела слежку за трекером, который мы выбросили.

Я заставляю себя сделать один глубокий вдох, затем другой, пытаясь успокоить сердце, прежде чем оно выскочит из груди.

– Окей, готово, – наконец говорит Вик. Мы все толпимся у него за спиной и видим загружающееся сообщение на экране его ноутбука.

Первое, что я вижу, – это фотография Троя.

Он лежит навзничь на тускло-бежевом ковре церкви, где в него стреляли, в луже собственной крови. На его лице еще больше крови, она впитывается в белую рубашку.

– Черт, – выдыхаю я, и мой желудок сжимается еще сильнее. – Ты убил его.

– Он получил по заслугам, – выплевывает Мэлис, в его голосе нет ни капли раскаяния. – Прокрути вниз.

Вик повинуется и переходит к самому сообщению.

Я сжимаю руки в кулаки, презирая эту женщину еще больше. Ненавижу, когда она говорит обо мне так, словно я – собственность, будто она владеет мною, а парни пришли и украли ее вещь. От этого мне становится еще хуже, и я с трудом сглатываю.

Когда я слышу его слова, по моему телу разливается тепло, и я подхожу к нему, протягиваю руку и кладу ее ему на плечо.

– Она ужасна, я знаю, – шепчу я. – Но она неправа.