— Вот скажи, — он ухмыляется, — по твоей логике, что ты мать моих дочерей, то я и к Наташе должен воспылать трепетом?
Я моргаю.
— Вот чего она ждет, — усмехается, — а я-то тупой мужлан, да? — вглядывается в мои глаза. — Если она мать моего ребенка, то она решила, что получит карт-бланш?
— Мы любили друг друга, — я отступаю. — И хотя бы из-за этой любви, ты должен уважать меня.
— А ты меня, что ли, уважаешь, раз мы про уважение заговорили?
И правда, бандюган. Эта манера общения, в которой любое твое слово обыграют против тебя, заводит в тупик.
— Уважаю, — меня вдруг охватывает злость, и я встаю к Роману вплотную. Поднимаю на него взгляд. — Уважаю, и именно поэтому я тебе не изменяла, Рома. Это и есть уважение, Рома, в семье.
Хмыкает.
И, кажется, я вижу в его глазах одобрение?
Я не поняла.
Я огрызнулась, и он это оценил. Вот как с ним надо общаться? Через агрессию, и только тогда он увидит в тебе того, с кем стоит вести диалог сдержанно?"
"— И да, — я щурюсь, — Наташа именно этого и ждала, что ты восхитишься ее беременностью.
Ты же так любишь детей. Такой заботливый папуля! И почему бы тебе не стать папулей и ее выблядку.
Шокированно замолкаю.
И меня накрывает тошнотой от своих же слов и тона, которым я выплюнула последнее слово, а Роман ухмыляется.
Только теперь в нем не одобрения. Оно сменилось насмешливостью.
Я не хотела всего этого говорить, но из меня выплеснулось презрение. И даже ненависть к ребенку, которого этой ночью может и не стать.
— Ром, — закрываю глаза на несколько секунд, успокаивая в себе черную бурлящую гниль.
Вновь смотрю в холодные глаза бывшего мужа. — Девочкам достаточно стресса. Разве ты этого не понимаешь?
Добровольно они не оставят Романа.
Их болезненная привязанность, страх потерять отца и испуг от новости, что якобы Наташа умирает, не позволит им уйти со мной.
— Они мне нужны, — рычит Роман.
Я от его низкого и утробного признания аж дергаюсь. В нем черный надрыв, который меня пугает до слез в глазах.
— Ты у меня их не отнимешь, — наклоняется ко мне, — и даже не подумаешь в эту сторону, Лера.
Они моей крови. Они — мои, а за мое я, Лера, глотку перегрызу.
— И мне перегрызешь?
У меня ресницы вздрагивают, и с них срываются слезы. Я больше не вхожу в категорию “мое, не трожь”.
Мне становится холодно.
— Я просто предупреждаю Лера, чтобы ты не чудила. Вот и все, — голос Романа тихий, но острый, как лезвие бритвы. — Девочкам я никогда и ни за что не наврежу.
— Потому что они твои, — шепчу я, — а я — нет.
