После заката

Именно оттуда доносилось не то побулькивание, не то журчание…

В этот момент Кирилл понял, какую странность он отметил краем сознания — за несколько мгновений до того, как часы начали свою свистопляску. Запах! Нет, не запах… «Запах» — достаточно нейтральное слово…

Зловоние — так будет вернее.

Не слишком сильное, не бьющее наповал, не заставляющее зажимать нос и искать пути к отступлению. Однако вполне отчетливая вонь — какую случается порой вдохнуть над растревоженным болотом.

И, ему показалось, — запах доносится из того же угла, что и звук… Воображение нарисовало нелепую картинку: кальян, как тот, что был у Калиши, только внутрь вместо ароматизированной жидкости налита мерзкая болотная жижа.

Идиот! Слепец! Мог бы сразу разглядеть… И сообразить.

В темном углу, помнил Кирилл, стоял стул — самодельный, деревянный — с высокой резной спинкой. Напротив, с другой стороны стола, — точно такой же! И ЕГО СПИНКУ КИРИЛЛ ВИДЕЛ! А у того, что в углу — нет! При той же степени освещенности…

На стуле кто-то сидел.

Нет, там могло лежать что-то темное на сиденье, могло что-то темное висеть, прикрывая спинку…

Но Кирилл не обольщался. ОН ЗНАЛ.

Все просто и ясно, стоит чуть напрячь извилины…

На стуле сидит Викентий. Мертвый хозяин дома. Пришел и сидит на своем любимом месте. Где еще сидеть ЖИВОМУ старику, как не рядом с окном и печкой… Мертвый не изменил привычек.

Мертвецы не возвращаются? Ха-ха, еще как возвращаются, когда время начинает бежать вспять…

Викентий… Это его зловоние наполняет кухню.

Темное бесформенное пятно изменило очертания, стало выше, больше — все без малейшего звука, лишь прежнее натужное клокотание: вдох-выдох, вдох-выдох…

«Встал, идет сюда, — понял Кирилл с каким-то тупым равнодушием. — Надо бежать. Надо заорать, разбудить Марину…»

И не сделал ничего. Не заорал — рот открывался и закрывался беззвучно, словно в немом кино.

Кирилл рванулся, в последний раз пытаясь разорвать невидимые путы, и…

В глаза ему ударил свет: яркий, ослепляющий, обжигающий.

Не ведает душа, что стяжает завтра…

Он зажмурился, ослепленный. Солнечный луч прорвался в щель между занавесками — ветхими, застиранными — и разбудил Кирилла.

Сердце колотилось бешено, твердо решив: или оно разобьется о грудную клетку, или проломит-таки путь на волю.