Последнее лето ярла Ульфа

Однако в то, что он смог бы уговорить Медвежонка любопытства ради пожертвовать Вильдом, я не верил. Но спросить все равно надо.

– Пустое, – отмахнулся братец. – Эти смоленские нас видели. Старший ихний только повод искал, чтобы отступить. Вильд его дренга на нож насадил, а он с нами в гляделки играл. Хотел бы убить, убил бы сразу. Вильд бы против смоленских и двух вдохов не продержался. Со спущенными-то штанами. – Свартхёвди хохотнул. И посерьёзнел: – А нам, брат, отсюда уходить надо. Что-то такое Хрёрек мутит с Сутулым.

Может, и не против нас, но все равно.

– Знаю я, что он мутит, – я откашлялся и сплюнул смоленскую пыль на смоленский причал. – Смоленск он у Дира забрать хочет. Но уходить надо. Вопрос: куда? В Киев с Рюриком или на север, к нашему острову?

– Ты же решил в Киев? – удивился Свартхёвди. – Передумал?

Почти. Каждый раз, когда вижу, как эта хитромудрая гадина Рюрик прогибает под себя окружающих, возникает острое желание держаться от него подальше.

Но я ведь и впрямь решил. Причем коллегиально.

И сдавать назад мне по статусу не положено.

– Не передумал. Мы идем в Киев. Вместе с Рюриком.

– Ты ярл! – Медвежонок молодецки хлопнул меня по плечу, заставив пошатнуться. – Что нам делать на севере? С купчишек налог брать? Так Гуннар с этим получше нас справляется. А там, – Свартхёвди махнул туда, куда, раздвигая высокие берега, уходила река, – там весело! Там добыча!

Еще один сон. На сей раз без носатых громил и похотливых бабищ. Выжженная солнцем степь от горизонта до горизонта. Какие-то горы вдалеке.

И большая желтая река там, справа. В сумерках ее не разглядеть, но я знал, что она там. Чуял. Колючая ломкая трава под подошвами, которые чувствуют, как потрескивает, остывая, земля. Стрекот насекомых. Пыль щекочет ноздри. Я знал все это, хотя не ощущал. Под моими ногами – деревянная покачивающаяся палуба. Нет, не палуба. Дно.

Повозка, в которой я ехал, подпрыгнула, и возничий, тощий полуголый человечек, испуганно оглянулся на меня.

И тут я увидел главное. Бесконечную цепочку людей, привязанных друг к другу.

Их были тысячи. Я знал это, хотя мог видеть только сотни две. Остальных скрывал ночной сумрак. Но я слышал отчетливый шорох множества ног, кашель, возникавший то тут, то там.

А еще пыль. Я к ней привык. Потому что дышал ею большую часть своей жизни.

Рука привычно потянулась к поясу, вернее к фляге. Вино. Слабенькое, разбавленное, кислое.

Рука слушалась плохо. Свежий рубец на предплечье объяснял, почему так. Рана заживала, но медленно.