Последняя бригада

Как истекающий кровью зверь, мотоцикл рванулся в лес Бас-Бреш.

«Я давеча говорил какие-то гадости об убитых, о мертвых, — думал Сирил, — а не знал, что смерть подстерегает везде… Может, если бы я тогда взял левее, то ничего бы не случилось…»

— Перестань! — сказал он вслух.

Жак приподнялся и пытался второй, простреленной накануне, опухшей рукой, с которой сползла повязка, захватить и притянуть к себе раздробленную. Кровь хлынула на кожух люльки.

— Перестань, Лервье! Не трогай, — повторил Сирил.

Алюминиевый бортик, прижимая подмышку, приостанавливал кровотечение.

Жак выпустил болтающуюся руку и съежился. Перед ним все было как в тумане. Дорога и деревья были словно окутаны тонкой пеленой, а звуки долетали как через вату. А еще было трудно дышать. Легкие заполнила какая-то густая, холодная мгла.

— Сирил! — крикнул он.

— Да, старина, я здесь… я здесь… — отозвался Сирил.

Он знал, что после взгляда, которым они успели обменяться, Лервье уже не понимает, кто где.

Стрелка спидометра дергалась как сумасшедшая, но Лервье казалось, что они стоят на месте.

«Мне не продержаться… Не продержаться…» Он чувствовал, как слабеет сердце. На миг ему привиделось, будто над ним склонился Сен-Тьерри и внимательно слушает. Надо вспомнить все слова приказа! Лервье-Марэ даже не пытался включить абстрактную память. Он просто постарался увидеть перед собой бумагу, на которой был написан приказ, и точно воспроизвести все линии, буквы, знаки препинания и подчеркнутые слова. Жак вдруг почувствовал, что может «заново прочесть» приказ, словно только что его написал.

«Эскадрон занимает позицию на линии от…» Дальше шли названия населенных пунктов, которые смешались в памяти: Бодри, Мулен-Фандю, высота восемьдесят четыре… Какие же из этих пунктов располагались справа? Лервье хорошо знал местность, но еще лучше — карту. Закрыв глаза, он увидел серую штриховку, разбивку на квадраты в Ламбере, черный прямоугольник Шеневе, и на все это ему удалось по памяти нанести линию фронта.

Но плотная холодная мгла все больше и больше затягивала его.

Он вдруг понял, какую роль играл бортик коляски, и налег на него всем весом. Пульс совсем ослаб. Из-под опущенных век покатились слезы, очки сразу потемнели, и пелена тумана подступила к самым глазам.

«И чего это я плачу?» — подумал Жак. Он плакал не от боли, а от бездонного чувства любви ко всему на свете. В детстве он тоже нередко плакал по ночам от смутной тоски, когда силы любви робко пробивали себе дорогу.