Последний дубль Декстера

 – Пару секунд он тупо смотрел на свои руки, потом потянулся за синей бутылкой и принялся лить водку в стакан.

Я глядел на него, и по моему загривку бегали чьи-то ледяные пальцы.

– Что вы имели в виду, – спросил я, – говоря о Чейзе и девочках?

– Это только слухи, – отозвался Виктор, не глядя на меня и вряд ли сам себе веря. Он завинтил крышку, и когда подался вбок, чтобы поставить бутылку на пол, я подсел к нему и взял со стола полный стакан. – Какого черта? – удивился он, и я медленно, аккуратно вылил стакан на его колени.

Виктор не пытался мне помешать. Он только смотрел на лужу, просочившуюся ему сквозь штаны, и рот его слегка приоткрылся. Он перевел взгляд на меня, и я улыбнулся.

– И что же это за слухи, Виктор? – спросил я. – Про Роберта Чейза и маленьких девочек?

Он смотрел на меня, и его кадык двигался вверх-вниз, а потом он, наконец закрыл рот и снова опустил взгляд.

Я подсел к нему поближе и обнял его рукой за плечи, ощущая, как напряглись они при моем прикосновении.

– А когда вы произносите слово «любит», Виктор, – уточнил я, – как вы его понимаете?

– Он занимается с ними сексом, – прошептал он. – Роберт Чейз – педофил.

Я вспомнил те дни, когда Роберт сидел в моей лаборатории и вел мечтательные разговоры о детях. Тогда они показались мне неубедительными, и так оно и было – но не потому, что он не любил детей; оказалось, он любил их по-настоящему. И семейный портрет, который он оставил спрятанным на моем столе.

Его мгновенный интерес к Эстор при их встрече – он даже сразу потащил ее в свою гримерную. Я вспомнил даже его уикенд в Мексике, на «особом частном курорте», что, видимо, означало место, где собирались люди с похожими пристрастиями. Все сходилось. Все сходилось так безупречно, что, если оглядываться назад, казалось, только идиот мог не заметить всех очевидных улик. И этим идиотом был я. Абсолютным, беспросветным болваном. Я подумал, что он гей, а поскольку я болван самовлюбленный, то решил, что он запал на меня. А на самом деле все крутилось только вокруг детей.

В этом не оставалось ни малейших сомнений. Волна за волной на меня накатывало презрение к себе за непроходимую тупость, и я долго сидел, не мешая этим волнам подхватывать меня и снова швырять о скалы.

Я сидел, и скрежетал зубами, и проклинал себя до тех пор, пока до моего сознания не дошел какой-то раздражающий звук.