Вы, правда, чувствуете себя одиноким в Габриэльсхюсе?
Тристан просиял:
— Я был бы счастлив, если б там со мной кто-то жил, оказывал бы мне помощь, принимал помощь от меня, был бы моим собеседником. Человек, с которым меня объединяло бы душевное родство.
Усталое лицо Хильдегард озарилось улыбкой.
— Ваши слова согрели мое сердце, Тристан.
Ее взгляд мечтательно скользил по комнате.
— Там у меня будет время обдумать наше с Мариной будущее.
Она замолчала. Оба понимали, что у Хильдегард мало надежд на какое бы то ни было будущее.
Тристан нарушил их грустное молчание.
— Ваше Высочество, Вы разрешите мне помочь вам достойно похоронить вашего мужа?
— Неужели вы готовы взять на себя и эти заботы? — не сдержавшись, воскликнула Хильдегард. — Я с трепетом и тоской думала о том, что мне предстоит заниматься этим одной. По-видимому, гроб с телом Йохума следует отправить в Ризенштейн.
— Я позабочусь об этом, герцогиня. Но вам, по-моему, не стоит утруждать себя поездкой туда.
— Конечно… у меня нет таких… сил.
Он понял, что она думала не о физических силах. — А теперь вам следует лечь, Ваше Высочество. Вам необходим отдых. Мы обо всем поговорим завтра.
— Хорошо. Тристан!..
— Я вас слушаю?
— Мне даже страшно подумать, что было бы с нами, не встреть я вас.
Он грустно улыбнулся — соломинка, за которую цепляется утопающий.
Но был рад и этому.
О том, чтобы обследовать Марину, не могло быть и речи. Доктор не мог даже приблизиться к ее кровати. Она начинала дрожать от страха, как только в комнату входил мужчина.
В конце концов, Марину пришлось напоить допьяна. Это было тягостно, но другого выхода не было — девочку следовало осмотреть.
После осмотра доктор пригласил Тристана, Хильдегард и коменданта дворца в отдельную комнату.
Их опасения подтвердились: Марина была изнасилована. Хильдегард побледнела и откинулась на спинку кресла. Комендант чертыхнулся сквозь сжатые зубы.
Даже мягкосердечный Тристан с трудом сдерживал проклятья.
— Человек не виноват в своих склонностях, и нельзя упрекать графа Рюккельберга за его пристрастия.
Но он не должен был давать им волю, ему следовало держать себя в руках. Он обрек ребенка на невыносимые муки. Пугал девочку, что палач заберет ее мать, если она не уступит ему или не будет держать язык за зубами. Он очернял мать в глазах дочери, убеждая ее, что мать совершила преступление. Все это так омерзительно, что граф не заслуживает прощения!
— Нельзя забывать и о тех двух девочках с кухни, — сказал комендант.
