Его голова была опущена, и когда она вошла, стражник схватил Мамору за лоб и заставил поднять взгляд.
И тогда он ее увидел.
И это был самый жуткий момент в жизни Талилы. Даже когда двумя часами ранее она стояла одна перед всем императорским войском, так жутко ей не было.
Она выдохнула через нос и попыталась ему улыбнуться. Ей было наплевать, что на них смотрели, кто на них смотрел. Она видела только своего мужа, только его испуганный взгляд. Кажется, сбылся его самый худший кошмар. Талила вернулась в императорский дворец, вернулась добровольно, вернулась за ним.
Ее губы не слушались и жалко дрожали, не желая складываться в улыбку. Губы Мамору по цвету сравнялись со снегом на вершине горного перевала. В нем и так было мало жизни и крови; после того, как он увидел ее, его лицо стало пепельным.
— Убей меня и беги, — прохрипел он мучительным стоном.
«Глупый, — подумала Талила. — Я тебя спасу».
С трудом отвернувшись от мужа, она, наконец, решила осмотреться."
"То самое помещение, в которое ее привели несколько месяцев, чтобы провести брачный обряд.
Символично.
Император любит такие вещи.
Вновь здесь собрались люди — мужчины и женщины, лица и имена которых она не помнила.
Да это было и неважно.
Все они смотрели на нее — вновь. Смотрели с ужасом, с неверием, презрением, страхом, ненавистью, злостью.
Равнодушных не было, и Талила отвечала им тем же. Прошлась тяжелым, давящим взглядом по каждому. И лишь затем, в самый последний черед, она повернулась к Императору.
Он постарел гораздо сильнее, чем она могла ожидать.
И злое удовлетворение согрело ее душу, ведь она приложила руку к тому, чтобы Император смотрелся изнуренным жизнью стариком. Даже пышные, церемониальные одежды не могли скрыть его дряхлости, его усталости.
— Я пришла. Как ты и хотел, — сказала она и нарочитым жестом накрыла рукоять катаны.
Пышная, высокая корона, которой была увенчана его венценосная голова, дернулась вслед за телом. Обращение, которое использовала Талила, его покоробило.
Она улыбнулась.
— Ты действительно пришла, — проговорил он. — Не могу поверить, что ты решила пожертвовать собой в обмен на него, — тонкие губы презрительно скривились.
— Уходи, Талила! — Мамору, наконец, очнулся от оцепенения, в которой впал, увидев жену на пороге.
Возможно, какая-то часть него до последнего надеялась, что у него начались предсмертные видения, и Талила — нереальна.
— Я приказываю тебе, — прохрипел он и подался вперед, напоровшись на лезвие.
