Он плеснул водой в лицо, позволив каплям стечь по шее и обнаженной груди, и позволил себе тяжелый, трудный выдох.
— Почему здесь никого нет? Слуг, стражников? Раньше они были...
— Это часть наказания, — он равнодушно пожал плечами. — Ты же слышала приказ Императора. Лечить меня позволено лишь тебе. Как и приближаться.
— Но... но это же…
Она хотела сказать: безумие. А потом поняла, что были вещи куда важнее этого.
— Они знали, что ты будешь один, — Талила бросила быстрый взгляд на трех мертвецов.
Она и не догадывалась раньше, насколько сильно все прогнило в императорском дворце.
Шпионы и предатели наводнили ближайшее окружение Императора, а он срывал злость и пытал собственного брата. Человека, который не мог пойти против него. Даже если бы и хотел.
Но хотел ли?..
— Почему ты убил моего отца? На самом деле? — спрашивать о таком было больно.
Губы жгло огнем, и Талила чувствовала себя так, словно говорила о чем-то кощунственном. Как будто для нее имела значение причина!
Ведь это было неправильно и невозможно.
Мамору убил, и этого должно быть для нее достаточно! Чтобы желать отомстить, чтобы желать смерти мужа.
Это было для нее достаточно.
Еще несколько дней назад.
— Принеси воды, — вместо ответа Мамору протянул ей опустевший кувшин. — Я расскажу.
— Я тебе не рабыня! — ненамеренно ощерилась Талила. — Сходи сам.
Она клацнула зубами, но было уже поздно. Муж смерил ее долгим, очень долгим взглядом. Она кожей почувствовала его презрение и едва заметно покраснела, и разозлилась на себя еще и за этого.
Так ничего не сказав, Мамору развернулся и зашагал прочь, а Талила словно приросла ногами к татами и могли лишь смотреть ему в спину. На безобразную печать-клеймо, которая заставляла горло сжиматься от тошноты и отвращения. Мужчина хромал. Шел медленно, перекосившись в плечах, потому что не мог держать спину ровно.
Так омерзительно она не чувствовала себя еще никогда прежде. Что с ней творилось — она не понимала. Казалось, во дворце Императора был отравлен даже воздух, иначе откуда в ней вылезло все это?.
. Вся эта липкая дрянь, от которой на душе становилось тяжело и противно, словно она вляпалась в грязь?..
«Он убил твоего отца!» — мысль потонула в бесконечной веренице других, и вот уже Талила заспешила вслед Мамору. Она забрала из его рук кувшин, всеми силами избегая на него смотреть.
— Я принесу, — выдохнула она, и язык обожгло горечью.
Он промолчал, и она была ему благодарна.
