Странно, правда? Как так может быть, чтобы у молодой женщины не было задушевной подруги? Другое дело, что на работе могли этого не знать, а вы — ее семья, вы наверняка знаете больше.
Коротков хотел польстить Инге, но вышло как раз наоборот. Глаза женщины гневно вспыхнули.
— Семья? Алина была сама себе семья. Она нас презирала, считала нас недалекими и некультурными. Мы ей были не ровня. Она всегда считала себя выше нас всех.
— Ну почему вы так говорите, — попытался Коротков сгладить неловкость. — Алина всегда очень тепло отзывалась обо всех вас, она вас любила.
Напрасно вы…
— Откуда вы знаете? — подозрительно спросила Инга. — Вы что, знали ее?
— Нет, я не был с ней знаком. Но Андрей Львович мне говорил…
— Андрей Львович! — Инга презрительно фыркнула. — Этот развратник! Режиссеришка! Мало чего он вам наговорил. Если бы он был приличным человеком, он бы женился на Алине и не снимал ее в этих отвратительных фильмах, да еще почти голой. Совести у него нет, да и у нее тоже, раз жила с ним и позволяла раздевать себя на глазах у всего народа.
— Послушайте, Инга, ведь Алина умерла, и не просто умерла, а была убита. Неужели вам совсем не жалко ее?"
"— Жалко? Да, жалко. Может быть. — Она как-то странно посмотрела на Короткова. — Она никогда не была мне родной. Имант — да. Алоиз — да. Они были мне как сыновья, любили меня, уважали, слушались. Советовались. А она всегда была мне чужой. Она так и не приняла меня после смерти матери. Она меня ненавидела.
— Но почему, Инга? Почему вы так считаете? Алина никогда не сказала про вас худого слова.
— Вот! — Она торжествующе подняла палец. — Вот именно. Она вообще не сказала ни одного слова, ни про меня, ни мне самой. Она меня вообще не замечала. Даже когда маленькой была, ни разу не подошла ко мне, чтобы я ей бант завязала или платьице застегнула. Всегда сама мучилась, пыхтела, а не подошла ни разу. Я как-то сама предложила, давай, мол, помогу, она на меня так зыркнула, будто испепелить хотела. Не надо, говорит, спасибо, тетя Инга, я сама.
Вежливая была, что и говорить, а внутри — холод. Пустота. Души в ней не было. Чужая она была нам всем.
— Ну хорошо, пусть чужая, — сдался Коротков. — Но ведь и чужого человека жалко, когда он погибает таким молодым. Это же несправедливо, разве нет?
Неожиданно Инга расплакалась. Она плакала так горько, как умеют плакать только дети, опустив голову и закрыв лицо руками. Коротков терпеливо ждал, когда она успокоится.
— Я виновата, теперь я понимаю, что виновата.
