Повешенный (СИ)

Прямо как на картине Саврасова… Тут до меня доходит, что николаевские времена — это же Пушкин! Интересно, поэт уже написал свои знаменитые «Во глубине сибирских руд»? Да и есть ли он в этой реальности вообще? Южинский про него ничего не говорил. Хотя, Александр Сергеевич, кажется, не входил в число декабристов и не был на Сенатской… Надо обязательно разузнать.

Я почувствовал, как внутри меня рождается интерес к жизни. Местной! С запахом конского навоза, грачами, колокольным звоном. Прямо весна в груди.

Сердце бьется ровно, мощно…

Возвращаюсь в кровать, немного разглядываю звезду. Спас меня дар. Да и всех нас тоже. Звезда уже не пульсирует, еле светится. Похоже я вчера потратил всю энергию, что успела накопиться. Интересно, по какому принципу звезда набирает свою силу? От природы? Или от источника, где упал метеорит? Надо будет расспросить Южинского.

Заворачиваюсь в уютный кокон одеяла и блаженно прикрываю глаза.

…В следующий раз я просыпаюсь уже в совершенно другом настроении.

Никогда не думал, что так приятно проснуться в комнате, наполненной светом. На окне нет зановесок, но я не испытываю от этого никакого дискомфорта. А ведь когда-то недовольно ворчал, если утром окна в спальне были не зашторены. Стоит прожить пару месяцев в сумрачной одиночной камере, и взгляд человека на жизнь кардинально меняется. Думаю, и к еде я теперь буду относится сильно проще. Желудок подает сигнал, что пора бы подкрепиться. Хоть кашей, хоть чем угодно. Даже краюха хлеба с молоком теперь будут в радость.

За дверью раздаются шаги, и в комнату заглядывает тот самый косматый мужчина, что вытаскивал нас из воды, вычерпывал воду.

— Проснулись, барин? Одевайтесь и приходите завтракать в трапезную, она дальше по коридору. Настоятель ждет.

—…Дмитрий Кузьмич, я виноват — мне и отвечать перед императором по всей строгости!

— Илья Сергеевич, я ценю ваше благородство и готовность взять на себя всю вину, но ведь обстоятельства были чрезвычайные! Да, и подчиненные Льва Николаевича повели себя не лучшим образом.

Пожилой интендант Горюнов недовольно кивнул на угрюмо насупившегося командира гарнизонной роты, капитана Курдюмова. Тот молчал, поскольку Дмитрий Кузьмич был прав. Опростоволосились, и еще как. Не справились втроем с безоружными беглецами. Один дозорный скинут со стены, унтер-офицер Сомов заколот штыком собственного подчиненного.