Повешенный (СИ)

Больше здесь никого не было, солдаты остались за дверью.

— Присаживайтесь, Павел Алексеевич. Я старший дознаватель Особой канцелярии Министерства полиции, статский советник Гирс Иван Никифорович.

Внешность мужчина имел опять же примечательную. Мужественное лицо, карие глаза. Единственное, что отличало этого Гирса от других дворян — не в меру пышные бакенбарды и бледное, вытянутое лицо. Выглядело это немного странно. А вот голос… густой, сочный бас! Его хотелось и хотелось слушать. С таким в опере выступать, женские сердца пленять.

— Доброе утро, господин Гирс- вежливо поздоровался я и выжидательно уставился на дознавателя. Но похоже, как-то неправильно поздоровался с чиновником, потому что тот поморщился, словно я нарочно оскорбил его своим обращением «господин».

Ну, а откуда я знаю, как надо? Сказал, что первое в голову пришло. Мы смотрели друг на друга, и никто из нас не спешил отводить взгляд. Пауза затянулась. Я старался выглядеть как можно равнодушнее, не произнося ни слова и не проявляя никаких эмоций, поскольку мне так никто и не удосужился объяснить, зачем меня сюда вообще вызвали.

Дознаватель первым опустил глаза и уставился в раскрытую папку, лежащую перед ним

— Павел Алексеевич… после того, как ваша казнь закончилась совершенно неожиданным образом, у вас появилась возможность подать прошение о помиловании на имя государя Николая I. Думаю, что Его Императорское Величество проявит свойственное ему христианское милосердие и смягчит вашу незавидную участь, сохранив жизнь.

— Не вижу в этом необходимости — с холодным безразличием пожал я плечами — моя участь вполне меня устраивает.

— Вы не хотите жить?! — с показным удивлением поинтересовался чиновник — Готовы пройти еще раз через позорное для офицера и дворянина повешение?

— Готов. Почему нет. Тем более, меня уже лишили и дворянского титула, и офицерского чина.

— Уму непостижимо! Что за дикое такое упрямство, Павел Алексеевич?!

Я снова пожал плечами и замолчал.

Но Гирса мое молчание только подстегнуло. Он вдруг раскипятился, начал взывать к офицерской чести и совести православного человека. Добрался даже до христианского смирения. А поняв, что никакие доводы на меня не действуют, перешел к завуалированным угрозам.