Повешенный (СИ)

Но ничего нового они императору не сказали — несли что-то о погодных аномалиях и необычном смещении воздушных потоков. Ученые вещали еще и о каком-то накопительном воздействии. Николай так ничего и не понял в их заумных пространных рассуждениях. Велел предоставить в канцелярию их соображения о происходящем, и отпустил с миром.

Тревожные новости приходили во дворец и с Ладоги. Уровень озера тоже подскочил на четыре с лишним фута в результате дождей и резкого таяния снегового покрова после очень снежной зимы. Обычно восточные и северо-восточные ветры весной сдували паводковую воду в Неву и в Невскую губу, унося её в Балтику.

Затем вскрывалось Ладожское озеро, и начинался озерный ледоход. В этом же году все было иначе.

На юге Ладоги, где мелководные губы особенно подвержены нагонам, вода вышла из берегов, разлившись окрест почти на две мили. Многие низкие места вблизи озера были подтоплены, пострадали прибрежные селения, сенокосные угодья и поля, даже на время вышли из строя приладожские каналы. В шхерной части озера скрылись под водой многие острова, остались видны только голые кроны деревьев.

Но самое плохое — начал уходить под воду Ореховый остров, на котором стояла Шлисская крепость. Это было во вчерашнем донесении оттуда. Начальник Секретного дома майор Турубанов просил высочайшего указания у императора — как ему поступить с тайными заключенными в такой чрезвычайной ситуации?

Николай вернулся к столу и снова перечитал секретный приказ, адресованный начальнику Шлисской тюрьмы. Вздохнул, отгоняя потревоженную совесть, и решительно дописал сверху: «После прочтения сжечь немедленно и собственноручно, в присутствии фельдъегеря».

Позвонил в колокольчик, вызывая секретаря, и, накапав воска, запечатал приказ своей личной именной печатью.

— Фельдъегеря ко мне, прибывшего вчера из Шлисса — бросил он секретарю, застегивая перед зеркалом мундир — и вели подавать карету, я уезжаю к семье в Царское Село. Своей столице я сейчас ничем помочь не могу…

…Вода начала поступать в казематы ранним утром.

Сначала нас не разбудили привычным «подъемом», и я проспал время завтрака. Потом с просонья опустив ноги с койки, чуть не заорал от неожиданности, наступив в ледяную воду, заливающую пол камеры. Вскочив, прошлепал босиком по воде к двери, по дороге подхватив намокшие сапоги, стоявшие с вечера у койки, и водрузив их на стул. В груди тревожно полыхнул «дар».

Долгий стук ни к чему не привел — похоже, в коридоре нашего отсека не было надзирателей. Куда-то все пропали.