Повесть о суровом друге

В сенях отец сказал ему:

- Много я тебе не открою, скажу только, что человек этот из наших шахтерских краев, а точнее, из Луганска. Ты ставни и дверь почини, чтобы ни одной щелочки не было. Знай, дело мы начинаем великое. Слова явки помнишь?

- Ну прощевай... Давай руку, сынок.

Мы вышли на улицу. Со стороны Семеновки дул ветерок, доносивший запахи ночной степи. Слева, освещенный заревом, грохотал завод. Где-то среди землянок печально играла гармошка и хриплый голос пел:

В другом конце поселка кто-то надрывно тянул:

Мы с отцом спали во дворе под акацией.

Глядя на звезды, я снова стал думать о царе. Что, если он заберет на войну моего отца и оторвет ему ноги? Я так испугался, что сунул руку под одеяло и пощупал ноги отца. Он заворочался.

- Пап, а пап, - встревоженно позвал я.

Отец не отозвался. Я потрогал его за плечо.

- Чего тебе? - не открывая глаз, спросил он и повернулся ко мне спиной.

- Слышь, пап... Тебя не возьмут на войну?

- Нет, сынок, спи, - ответил отец и глубоко вздохнул, засыпая.

Я помолчал, но успокоиться не мог:

- Папа, а у тебя царь не оторвет ноги?

- Нет, спи, - глухо пробормотал отец.

Но мне не спалось. Тревога не покидала меня. Прислушиваясь к ночной тишине, я думал и никак не мог понять: почему царя не посадят в мешок и не утопят в ставке, если он отрывает у людей ноги?

В ночной тишине где-то далеко прозвучал паровозный гудок. Неспокойно зашевелился дремавший на ветке воробей.

- Пап, а чего царя не убьют? - спросил я снова.

- Убьют, убьют... спи, - уже еле выговорил отец, и я заснул, успокоенный.

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами.

Грозите свирепо тюрьмой, кандалами,

Мы вольны душою, хоть телом попраны.

Позор, позор, позор вам, тираны!

Поплыли над землей осенние тучи, мокрые, растрепанные. Они так низко нависли над поселком, что цеплялись грязными космами за деревья. Темно и тесно стало жить. Дни и ночи хлестал холодный дождь с ветром.

Как ни помогал мой отец Анисиму Ивановичу, семья их бедствовала.

Часто у них не было в доме даже ведра угля, чтобы растопить плиту. Пришлось Васе определиться на работу.

Сначала его не принимали. Мастер и слышать не хотел, чтобы взять на завод такого маленького. Тогда люди посоветовали тете Матрене пойти в церковь к отцу Иоанну. Он продавал года - кому сколько надо. Год стоил три рубля. За девять целковых Ваське выдали святую бумажку, по которой ему вместо одиннадцати сразу стало четырнадцать лет.