Я бросила еще один взгляд на три чемодана сестры и сильно вздрогнула, вдруг со всей очевидностью поняв важное: Верочка два года пассивно терпела свою влюбленность, ровным счетом ничего в этом направлении не предпринимала, потому что не видела ни единой перспективы, но именно сегодня начинается активный период ее биографии. Не знаю, кого мне будет меньше жаль в этой схватке — ее или Германа.
Но где-то неподалеку буду я.
Я, которая с Большой восьмеркой надеялась вообще никак не пересекаться.
Интересно, можно ли попросить поселить меня в отдельном от сестры корпусе?
Лишь бы не было войны.
Допускаю только мелкую партизанщину против зажравшихся избалованных кретинов, но никаких открытых конфронтаций. Бли-и-ин, чем я думала, когда в свой партизанский отряд брала Верочку?
Как раз на этой пессимистичной мысли подошел автобус.
Лето в этих краях будто вообще никогда до конца не заканчивается — просто отступает на время, дает ветрам немного прогуляться и пробрать до костей прохожих, а потом снова накрывает землю теплым куполом.
Я уже привычно отличала лето весеннее или лето осеннее, но, разумеется, самым жарким оставалось лето летнее — иногда настолько жгучее, что без привычки утомляло.
И все плохое, что я могла думать об этом климате, собралось в душном автобусе. Зато стоило его покинуть, как захотелось задрать лицо к небу, раскинуть руки и расхохотаться в лицо солнцу. Еще и девяти нет, а оно уже жарит, вот только море разбавляет это марево бризом.
Как же хорошо! Как я могла родиться в тысяче километров к северу от самого лучшего места на земле? Верочка мою эйфорию никак не комментировала, она и раньше считала меня странной, одной нелепостью больше, одной меньше."
"Нас встречала суховатая, поджарая, как гончая, женщина неопределенного возраста — таких никто не считает молодыми, но и старухами они не выглядят из-за подчеркнутой ухоженности. А редкие мелкие морщинки только сбивают с толку, то убавляя, то прибавляя им лет, в зависимости от текущей эмоции.
— Васнецовы? — издали окликнула она и замахала нам. Продолжила, когда подошли, но почти так же громко: — Меня зовут Карина Петровна! Я у вас буду самая-самая главная. Хорошо, девочки? Запомнили? Карина Петровна! — она говорила так, будто обращалась к умственно отсталым, но притом очень мягко улыбалась и покачивала головой вместе со всем телом. — Я здесь уже двадцать два года работаю, мне все как дети.
