Правила бунта

У меня есть смутное подозрение, что на самом деле будет больно расставаться, когда нам придется уходить. Я бы остался здесь и трахал ее целыми днями, если бы думал, что парни не заметят.

Какое-то время мы существуем в блаженном пузыре довольной тишины. Никто из нас не спешит заполнять пробелы шумом. Мягкого толчка и тяги ее дыхания мне достаточно. Меня клонит в сон, я то засыпаю, то просыпаюсь, когда она шепчет:

Я медленно качаю головой.

— Тогда… — Она озорно улыбается. — Хочешь посмотреть что-то классное?

Я ненавижу то, что девушка встает и уходит.

Однако наблюдать за тем, как она идет босиком, совершенно голая по обсерватории, имеет свои преимущества. Я прикусываю нижнюю губу, подавляя стон и наблюдая, как покачиваются ее бедра и задница. Карина бросает смущенный взгляд через плечо.

— Животное, — обвиняет она. Девушка останавливается перед дверью и смеется. — Приготовься. Сейчас можешь немного промокнуть.

Разве я не говорил ей то же самое раньше?

Карина поднимает переднюю часть небольшой панели, установленной на стене, и нажимает кнопку внутри.

Громкий скрежет стали о сталь заполняет обсерваторию, и небеса раскалываются. Или, скорее, потолок.

Вода обрушивается на наше маленькое святилище, когда ставни над нами на дюйм отодвигаются, открывая ночное небо над нашими головами. Капли воды быстро исчезают, просто остатки дождя, который ранее собрался на крыше обсерватории. Большой прямоугольник полуночно-синего цвета, который открывает Карина, теперь свободен от облаков, цвет настолько глубокий и насыщенный, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться бархата.

Сначала я вижу только пять ярких точек, сверкающих в маленьком пространстве, но мои глаза быстро привыкают, и их становится больше. Много. Море звезд. Это поразительно.

Карина торопливо пересекает обсерваторию. Ее сиськи подпрыгивают, соски сжались до маленьких точек от влажного ночного воздуха, и мне трудно решить, куда следует смотреть в первую очередь. Затем девушка забирается под одеяло, прижимается ко мне, как будто это совершенно нормально, как будто мои объятия — это безопасная гавань, а не ужасно опасное место.

Она указывает вверх, ее указательный палец парит в поле моего зрения.

— Вот, прямо там, видишь? Это Марс.

— Так и есть! — смеется она. — Как ты можешь называть это чушью? Он ярко-красный!

— Это… — Я целую ее, потому что не могу удержаться, и это чертовски приятно. — ...это «Боинг-747».

Кэрри приоткрывает рот и вяло толкает меня.