Правила обманутой жены

Платон подсадил Сережу на поэзию. И теперь у них свой особый язык. Например, выходя из мастерской, они спускаются к океану и хором декламируют Бродского, отсчитывая шаги:

И я так горжусь своими умными и красивыми мужчинами, которые любую мелочь, даже такую банальную, как дорога к океану, умеют превратить в искусство.

Я тоже изменилась. Я отпустила своего сына во взрослую жизнь. Как только он вышел из театра «Лунный свет», я бросилась к нему с криком:

И Сережа очень тихо, но очень серьезно попросил меня:

— Мама, пожалуйста, не называй меня так! Зови меня Сергеем, как Платон.

И я привыкла, что больше он не сыночек, не милый и не Сереженька. Он Сергей. Мой взрослый, умный и очень талантливый сын, которого пора отпустить.

И Адель я простила. Если бы не она, я бы никогда не посмотрела на себя со стороны. Потому что любая другая любовница еще глубже загнала бы меня в чувство вины. Если бы эта воображаемая другая любовница была такая, как я: обычная, простая и серая мышка, то я бы винила себя.

Потому что Дима просто сменил бы одну клушу на другую для разнообразия.

Но Адель меня встряхнула. Она частично освободила меня от чувства вины, которое, как якорь, тянуло меня на дно много лет. Еще до того расследования, которое провел Платон, я уже почувствовала облегчение. И это был подарок с небес. Когда в безвоздушном пространстве мне вдруг дали глоток кислорода. Большой и чистый глоток. Тот, кто задыхался, сразу меня поймет. И если бы не Адель, то и Платона я бы не встретила. Бог мне послал подарок.

Но так ведь не бывает, чтобы что-то хорошее получить без того, чтобы получить плохое. Дорога к счастью всегда лежит через несчастье. И чем больше счастье, тем острее боль по дороге к нему.

Кроме того, Сергей очень любит своего маленького братика Сашу, сына Адель. А я всегда мечтала о большой семье. И все мы очень долго и тяжело к ней шли. Даже пришлось поссориться с Мамиконом. Но в семье все возможно: и ссоры, и слезы, и прощение. Моя такая разношёрстная семья, состоящая из чужих людей.

Которые ближе, чем кровная родня.

— Моя поцоватая мишпуха, — как говорит Соломоновна.

Единственный, кого я не прощаю — это Дима. Его посадили на двенадцать лет за непреднамеренное убийство, кражу денег и еще много чего. В нашем Загоринске всплыли страшные вещи: и рэкет, и мордобой, и обман. Я не желаю ему зла. Но учитывая, что он убил сына прокурора, Дима вряд ли выйдет на свободу. И мне его совсем не жаль.

Ты мне больше не снишься, Дима.