Право на выбор

Самые младшие в каждом отряде — нары, на них только условные знаки: метла — слуга, серп — крестьянин, молот — ремесленник, весы — торговец, меч — воин. А на старших нарисованы лица. Саэры, Сирры, Дважды…

Я запнулась и с недоверием уставилась на только что выложенный на стол прямоугольник. С карты Дваждырожденного Света на меня, сурово сдвинув брови, смотрел Раиэсс Айар. Томимая нехорошим предчувствием, стала быстро перебирать изображения. Так и есть: вот Савард, а это Талейв Омаэ и Рэдрис Борг — главы высших родов, каждый в своей Стихии.

Хотела так Наланта или это вышло случайно, но сходство было невероятным.

— Эээ… — только и могла выдавить, лихорадочно подыскивая оправдания.

Но император неожиданно удивил. Подался вперед, взял в руки свой портрет, рассмотрел, перевел взгляд на других Дваждырожденных и заинтересованно спросил:

— Говоришь, выигрывает только один?"

"Вот с этого вопроса и начались регулярные карточные турниры. До вечера мы играли втроем, а потом к нам присоединился сиятельный.

Я как раз азартно забрасывала Повелителя картами, надеясь, что ему не удастся отбиться и он заберет все себе, когда раздалось уже ставшее привычным:

— Что здесь происходит?

Крэаз и Айар быстро усвоили правила и стали обыгрывать не только Наланту, но и меня. С удивлением поняла, что «дурак», оказывается, очень умная игра. Мужчины разрабатывали невероятно красивые комбинации, великолепно запоминали «отыгранные» карты и мастерски выбивали козыри противника. Кате Уваровой с ее детскими навыками до них было очень далеко.

Одно напрягало. Взгляд Раиэсса — то задумчивый, многозначительный, то пугающе жадный — все чаще и чаще останавливался на мне. При каждом удобном случае он садился рядом, как бы невзначай дотрагивался до руки, плеча. Я тщательно контролировала каждое свое слово, старалась не отвечать на его шутки и по возможности находиться как можно дальше, но это мало помогало. Императору неожиданно понравилось играть «двое на двое», и он регулярно брал меня в напарники.

Сидя напротив, Айар почти не отрывал от меня горящих глаз — будто связывал, натягивал невидимую, но очень крепкую нить, — и я, не в силах оторваться, тонула в бездонных золотистых омутах.

Савард хмурился, мрачнел все сильнее, по ночам как-то отчаянно прижимал к себе, оплетал руками и ногами так, что становилось тяжело дышать. Не знаю, говорил ли он обо мне с Раиэссом, да и что тут было обсуждать? Повелитель не нарушал приличий и не делал ничего предосудительного.