— Кто тебе такое сказал?
— Я считать умею, — прищуривается на меня. — Мой день рождения, ваша свадьба… По залету, — сглатывает и у него подбородок дрожит. — Вот и все.
— Мы любили, Борь, — сжимаю ключи в кулаке, и зубчики впиваются в кожу ладони. Подаюсь в его стороную. — И я был рад, что ты у меня будешь. Прекращай, Борь. И не смей матери такое ляпнуть.
— А чо?
— Ничо, — наклоняюсь и вглядываюсь в глаза, — ты меня услышал?
— Да, — зло отворачивается, — маме не говорить, что она по залету вышла за тебя замуж.
Дети — это счастье. Дети — это цветы жизни. Дети — это мелкие говнюки, которые умеют так подковырнуть, что глаза наливаются кровью.
— Залетный ты мой, — цежу я сквозь зубы и вставляю ключ в замочную скважину. — Залетный, бляха-муха, вертолетный.
— Очень смешно, — фыркает Боря и пинает дверь.
— Прекрати, — перевожу на него взгляд.
Цыкает, закатывает глаза и отворачивается. И опять цыкает. Я тоже цыкаю в ответ. Передразниваю. Оглядывается.
— Мы так и будем стоять у двери? И где Диана?
— Мы с Дианой только планировали съехаться, — проворачиваю ключ.
— На этой неделе.
Глава 30. Вы были такими красивыми
— Бесячая, — опять вздыхает Аня, — но, может, ему такая дура и нужна?
Я улыбаюсь. Мне приятно, что Аня пытается меня поддержать, но это лишь ненадолго меня успокоит.
— Да не дура она, — бьюсь затылком о запертую дверь. — Нет, бесит, конечно, — признаюсь со смешком, — но это уже мои проблемы, Ань. Не ее.
— Почему ты не поговоришь с Германом?
Закрываю глаза.
— Он козел, — Аня вздыхает, — и ее голос становится тише, но тогда и наш папа — тоже.
— С папой все по-другому было, — крепко зажмуриваюсь. — Ань, перестань…
— Но я же все равно в курсе, Фиса, что я родилась от его интрижки на стороне, — ее голос вздрагивает. — Мы никогда не говорили об этом, но… я же знаю, Фиса, но мама…
— Там было все иначе…
— Мама его простила, — Аня вздыхает, — и я их очень люблю. И они друг друга любят. Ты же не будешь это отрицать?
— Любят, да… — киваю я. — Может, в этом и проблема… Мама любила папу…
Накрываю лицо руками и всхлипываю.
— Что ты такое говоришь?
Аня пытается открыть дверь, но я приваливаюсь к ней спиной:
— Нет… — сиплю я.
— Я хочу к тебе.
— Не надо, не сейчас…
Анютка за дверью настороженно затихает. Я не помню той любви, что горела во мне к Герману, в последние два года нашего брака.
И, вообще, эти два года в памяти как-то смазались, и я помню себя только в окружении выкроек, зарисовок, манекенов.
Герман был в стороне.
