Многие бы сказали, что нельзя выносить сор из избы и что нельзя посторонним доверять семейные тайны, но Лера — другая. В ней есть мягкость, доброта и сила, которая не позволит ей разбалтывать мои чудовищные секреты.
Может, я ошибаюсь, и Лера после меня побежит разносить сплетни по остальным нашим соседям, но мне сейчас все равно.
— Милая моя... — шепчет она, когда я замолкаю, и приглаживает край платья на коленях, — я... не знаю, что сказать...
Топот ног. Я напрягаюсь, и в гостиную заглядывает сонная пятилетняя малышка в желтой пижаме.
Ее зовут Ива.
Трет глаза, и через минуту уже жмется с объятиями к Лере, которая чмокает ее в макушку.
— Мы сегодня в садик отказались идти, — Лера неловко улыбается.
Ива кивает и настороженно косится на меня:
— А почему тетя грустная?
Я торопливо вытираю слезы. Зря я пришла. Взгляд обеспокоенной Ивы возвращает меня в реальность: проблемы моей семьи не должны касаться других людей.
— Я нарисую картинку тете, — Ива решительно сползает с дивана и, потягиваясь со сладким зевком, шагает прочь.
— Скоро вернусь.
Лера провожает ее ласковым материнским взглядом, а затем со слабой улыбкойсмотрит на меня:
— Сейчас тебе картинку для поднятия настроения будут рисовать.
— Да, — подтверждает Ива, — собачку нарисую.
Деловито выходит из гостиной, и мы с Лерой молчим. Сама пришла за помощью, а теперь хочу сбежать.
— Ты поступаешь правильно, — Лера, наконец, нарушает гнетущую тишину. — И я понимаю, что тебе сейчас очень больно. И девочку, — она замолкает на несколько секунд и смотрит в сторону,
— очень жаль.
Ни отца, ни матери нормальной...
Я делаю глоток теплого чая, в который роняю несколько слезинок.
— Он должен был быть честным, — тоскливо заявляет Лера.
— Он якобы был честным... когда я спала...
— Глядя в глаза, Люб, должен был все сказать, — Лера хмурится. — Я не знаю, как бы все тогда у вас сложилось, но... все было бы иначе. Приняла бы ты его дочь тогда, не приняла... это не имеет значения, но должен был быть честный, пусть и тяжелый разговор.
Мое внимание цепляется за Лерины слова о принятии внебрачной дочери. Они были сказаны с иначе, чем остальные. В них я уловила какую-то мягкую решительность, будто у нее однажды стоял такой выбор.
— Принять или не принять? — переспрашиваю я, крепко сжав в пальцах чашку чая.
— Да, — Лера не отводит взгляда.
В гостиную возвращается Ива. В одной руке — белый лист бумаги, в другом кулачке — цветные карандаши.
